Нормативность литературного языка – Реферат
Негосударственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Сибирский институт бизнеса и информационных технологий»
Зачетная (экзаменационная) работа
(7 семестра)
Дисциплина: Русский язык и культура речи.
Реферат
Тема: Нормативность литературного языка.
Выполнил(а):
Гордейчик Максим Эдуардович
(Ф.И.О. студента)
Юриспруденция, ЮЮН-415(2)
(направление, группа)
Проверил(а):
_____________________________
(Ф.И.О. преподавателя)
_____________________________
(дата)
Омск 2019 г.
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ. 3
1. Литературный язык и его нормативность. 4
1.1 Понятие и признаки литературного языка. 4
1.2 Нормативность языка. 5
2. Понятие и сущность норм. 6
2.1 Понятие нормативности. 6
3.
3.1 Лексические нормы. 7
3.2 Грамматические нормы. 8
3.3 Стилистические нормы. 10
3.4 Нормы орфографии и пунктуации. 12
3.5 Орфоэпические нормы. 13
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 16
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ: 17
ВВЕДЕНИЕ.
Литературный язык является основой для всего русского языка. Он является основой для литературной нормы. Норма — это так, как принято говорить, писать на данном языке и в современном для общества мире. Именно норма определяет, что правильно, а что нет, как следует излагать свои мысли, а как этого делать не нужно. Нормы могут изменяться в течении времени и с приходом новой эпохи, но в основном, они стабильны и меняются в очень редких случаях. Именно поэтому актуальность моего реферата является обоснованной, логической. По мнению ученых, нормативность языка является его важнейшим признаком, которая присутствует как в устной, так и в письменной форме.
Литературный язык. Понятие нормы языка. Литературный язык и диалекты -Языкознание
Литературный язык. Понятие нормы языка. Литературный язык и диалекты. — Текст : электронный // Myfilology.ru – информационный филологический ресурс : [сайт]. – URL: https://myfilology.ru//yazykoznanie/literaturnyj-yazyk-ponyatie-normy-yazyka-literaturnyj-yazyk-i-dialekty/ (дата обращения: 12.01.2022)
Литературный язык — обработанная форма общенародного языка, обладающая в большей или меньшей степени письменно закреплёнными нормами; язык всех проявлений культуры, выражающихся в словесной форме.
Литературный язык — всегда результат коллективной творческой деятельности. Представление о «закреплённости» норм литературного языка имеет известную относительность (при всей важности и стабильности нормы она подвижна во времени). Нельзя представить себе развитую и богатую культуру народа без развитого и богатого литературного языка. В этом большое общественное значение самой проблемы литературного языка.
Среди лингвистов нет единого мнения о сложном и многогранном понятии литературного языка. Некоторые исследователи предпочитают говорить не о литературном языке в целом, а о его разновидностях: или о письменно-литературном языке, или о разговорно-литературном языке, или о языке художественной литературы и т. д.
Литературный язык нельзя отождествлять с языком художественной литературы. Это разные, хотя и соотносительные понятия.
Литературный язык — достояние всех, кто владеет его нормами. Он функционирует как в письменной, так и в разговорных формах. Язык художественной литературы (язык писателей), хотя обычно ориентируется на те же нормы, заключает в себе много индивидуального, необщепринятого.
В разные исторические эпохи и у разных народов степень близости литературного языка и языка художественной литературы оказывалась неодинаковой.
Литературный язык – общий язык письменности того или иного народа, а иногда нескольких народов – язык официально-деловых документов, школьного обучения, письменно-бытового общения, науки, публицистики, художественной литературы, всех проявлений культуры, выражающихся в словесной форме, чаще письменной, но иногда и в устной. Вот почему различаются письменно-книжная и устно-разговорная формы литературного языка, возникновение, соотношение и взаимодействие которых подчинены определенным историческим закономерностям. (Виноградов В.В. Избранные труды. История русского литературного языка. – М., 1978. – С. 288-297)
Существует различие между литературным языком и национальным языком. Национальный язык выступает в форме литературного языка, однако не всякий литературный язык сразу становится национальным языком.
Литературный язык, наддиалектная подсистема (форма существования) национального языка, которая характеризуется такими чертами, как нормативность, кодифицированность, полифункциональность, стилистическая дифференцированность, высокий социальный престиж в среде носителей данного национального языка.
Литературный язык является основным средством, обслуживающим коммуникативные потребности общества; он противопоставлен некодифицированным подсистемам национального языка — территориальным диалектам, городским койне (городскому просторечию), профессиональным и социальным жаргонам.
Языковая норма — это не только социально одобряемое правило, но и правило, объективированное реальной речевой практикой, правило, отражающее закономерности яз. системы и подтверждаемое словоупотреблением авторитетных писателей.
Понятие “норма” распространяется на все уровни литературного языка.
- 1. Лексические нормы в первую очередь предполагают правильность выбора слова и уместность применения его в общеизвестном значении и в общепринятых сочетаниях. Прямое отношение к ним имеет стилистическое, социальное и территориальное расслоение лексики (просторечие и профессионализмы, жаргонизмы и диалектизмы).
- 2. Акцентные нормы
Однако основными факторами развития ударения служат причины внутрисистемного характера: влияние аналогии, т. е. уподобление отдельных языковых фактов более общему структурно однотипному разряду слов ( - 3. Орфоэпические нормы предполагают правильное произношение слов, что служит важным признаком речевой культуры. Основными особенностями развития орфоэпических норм русского литературного языка служат: а) устранение диалектного произношения; б) стирание различий между московским и петербургским произношением; в) сближение произношения с правописанием (жёлчь — желчь, скушно — скучно).
4. Орфографические нормы — это официально установленные правила, закрепляющие единообразие передачи речи на письме. Научное описание орфографических норм русского языка впервые осуществлено академиком Я. К. Гротом. Регламентация правописания проводится законодательным порядком, а также путем усовершенствования орфографических словарей.
5. Морфологические нормы — это правила словоизменения и словообразования, определение родовой принадлежности слова, установление функциональной специализации вариантных словоформ. По сравнению с другими языковыми уровнями, морфологические нормы наиболее формализованы и поэтому сравнительно легче поддаются унификации и типовой регламентации. Колебание морфологических норм вызвано как историческими причинами (смешение и гибридизация типов склонения, спряжения и др.), так и воздействием непреходящих внутрисистемных факторов: противоречием между формой и содержанием языковых единиц (ужасный холодина и ужасная холодина), влиянием грамматической аналогии (каплет и капает — по аналогии с глаголами 1-го продуктивного класса типа: играет, качает, решает и т.
п.). Для морфологических норм современного русского литературного языка характерны зависимость выбора словоформы от синтаксических конструкций (тарелка супа, но обычно налить супу) и приобретение вариантами функционально-стилистических различий (в отпуске и в разговорной речи в отпуску, сыновья и в торжественной речи сыны). Морфологические нормы описываются в грамматиках, а колебания форм с соответствующей рекомендацией представлены в толковых словарях и словарях трудностей.
6. Синтаксические нормы предполагают правильное построение грамматических конструкций и соблюдение форм согласования членов предложения. Колебания в обл. управления (ср.: искать помощи и помощь, требовать денег и деньги, бояться папы и папу, исполнен отваги и отвагой, контроль за производством и над производством) вызваны как внешними факторами (синтаксические галлицизмы, влияние родственных языков и др.
), так и внутрисистемными причинами: а) приведение в соответствие формы и содержания языковой единицы; б) смысловая и формально-структурная аналогия; в) семантическое преобразование компонентов словосочетания; г) появление стандартизованных словоблоков, ведущих к переразложению структуры словосочетаний.
Литературный язык и диалекты
Особенности произношения часто закрепляются в прозвищах. Так, можно услышать: «Да мы их зовем щемяки, они на щ говорят; вот, к примеру, щичащ (сейчас)». Наука, изучающая территориальные разновидности языка – местные говоры, или диалекты, – называется диалектологией (от греч. dialektos «говор, наречие» и logos «слово, учение»).
Каждый национальный язык включает литературный язык и территориальные диалекты. Литературным, или «стандартным», называют язык повседневного общения, официально-деловых документов, школьного обучения, письменности, науки, культуры, художественной литературы.
Его отличительная черта – нормированность, т. е. наличие правил, соблюдение которых обязательно для всех членов общества. Они закреплены в грамматиках, справочниках и словарях современного русского языка. В диалектах тоже действуют свои языковые законы. Однако они не осознаются отчетливо носителями говоров – сельскими жителями, тем более не имеют письменного воплощения в виде правил. Русским диалектам свойственна только устная форма существования, в отличие от литературного языка, обладающего и устной и письменной формой.
Говор, или диалект, – одно из основных понятий диалектологии. Диалект – самая маленькая территориальная разновидность языка. На нем говорят жители одной или нескольких деревень. Сфера применения говора уже, чем сфера применения литературного языка, который является средством общения для всех, говорящих по-русски.
Литературный язык и диалекты постоянно взаимодействуют и влияют друг на друга. Воздействие литературного языка на говоры, конечно, сильнее, чем говоров на литературный язык.
Его влияние распространяется через школьное обучение, телевидение, радио. Постепенно говоры разрушаются, утрачивают свои характерные черты. Ушли и уходят вместе с людьми старшего поколения многие слова, обозначающие обряды, обычаи, понятия, предметы быта традиционной деревни. Вот почему так важно как можно полнее и подробнее записать живой язык деревни.
В нашей стране долгое время господствовало пренебрежительное отношение к местным говорам как к явлению, с которым необходимо бороться. Но так было не всегда. На середину XIX в. в России приходится пик общественного интереса к народной речи. В это время вышли в свет «Опыт областного великорусского словаря» (1852 г.), где впервые были специально собраны диалектные слова, и «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля в 4 томах (1863–1866 гг.), также включающий большое число диалектных слов. Материалы для этих словарей активно помогали собирать любители российской словесности. Журналы, губернские ведомости того времени из номера в номер публиковали различного рода этнографические зарисовки, диалектные описания, словарики местных речений.
Противоположное отношение к говорам наблюдается в 30-е гг. нашего века. В эпоху ломки деревни – период коллективизации – провозглашалось уничтожение старых способов ведения хозяйства, семейного уклада, культуры крестьянства, т. е. всех проявлений материальной и духовной жизни деревни. В обществе распространилось отрицательное отношение к говорам. Для самих крестьян деревня превратилась в место, откуда надо было бежать, чтобы спастись, забыть все, что с ней связано, в том числе и язык. Целое поколение сельских жителей, сознательно отказавшись от своего языка, в то же время не сумело воспринять новую для них языковую систему – литературный язык – и овладеть ею. Все это привело к падению языковой культуры в обществе.
Уважительное и бережное отношение к диалектам свойственно многим народам. Для нас интересен и поучителен опыт стран Западной Европы: Австрии, Германии, Швейцарии, Франции. Например, в школах ряда французских провинций введен факультатив по родному диалекту, отметка за который ставится в аттестат.
В Германии и Швейцарии вообще принято литературно-диалектное двуязычие и постоянное общение на диалекте в семье. В России начала XIX в. образованные люди, приезжая из деревни в столицу, говорили на литературном языке, а дома, в своих поместьях, общаясь с соседями и крестьянами, нередко пользовались местным диалектом.
Сейчас людям, говорящим на диалекте, присуще неоднозначное отношение к своему языку. В их сознании родной говор оценивается двояко: 1) через сравнение с другими, соседними диалектами и 2) через сравнение с литературным языком. Возникающее противопоставление «свое» (свой диалект) – «чужое» имеет разный смысл. В первом случае, когда «чужое» – другой говор, оно часто осознается как что-то плохое, нелепое, над чем можно посмеяться, а «свое» – как правильное, чистое. Во втором случае «свое» оценивается как плохое, «серое», неправильное, а «чужое» – литературный язык – как хорошее. Такое отношение к литературному языку вполне оправдано и понятно: тем самым осознается его культурная ценность.
23.01.2017, 24088 просмотров.
Языковая норма – виды, понятие, примеры
Правильность речи (в узком значении слова) — это соответствие речи нормам литературного языка.
Виды языковых нормЯзыковая норма (норма литературного языка) — это совокупность традиционных правил, отобранных и закрепленных в процессе общественной коммуникации — общепринятые нормы устной и письменной речи для данной эпохи.
Эти нормы изначально классифицируются как:
- Директивные (императивные)- обязательные к употреблению для всех членов общества (например, орфографические нормы).
- Вариативные — допускающие варианты написания и произнесения: ветры — ветра, слесари- слесаря.
Нормы литературного языка существуют на каждом языковом уровне
• Орфоэпические (нормы ударения и произношения).
Свёкла, а не свекла, звонит, звонят, а не звонит, звонят. Скворе/ш/ник, а не скворе/ч/ник),
• Лексические
(употребление слова в том или ином значении).
Нежелательно использовать, например, ненужные пояснительные слова :Впервые дебютировал.
• Морфологические (употребление тех или иных форм слова или частей речи).
Нельзя, например, соединять две формы образования степени сравнения прилагательных: Более худшее, более лучшее и т.д.
• Синтаксические
(употребление словосочетания или предложения).
Причастный оборот, как известно, должен стоять перед или после определяемого слова. Нельзя сказать: Купленные билеты вне кассы недействительны.
• Орфографические (нормы правописания).
• Пунктуационные (нормы постановки знаков препинания).
• Стилистические
(нормы, требующие выбора слов или построения предложений в соответствии со стилем.
Эта книжка правдиво отражает борьбу русского народа против французов.
• Нормы построения текста (пропорциональность частей, оправданное использование цитат, фактическая точность, логичность и т.
п).
Наша презентация по теме
Материалы публикуются с личного разрешения автора — к.ф.н. О.А.Мазневой
Вам понравилось? Не скрывайте от мира свою радость – поделитесь
Нормативность в языке и праве
Страница из
НАПЕЧАТАНО ИЗ OXFORD SCHOLARSHIP ONLINE (oxford.universitypressscholarship.com). (c) Copyright Oxford University Press, 2021. Все права защищены. Отдельный пользователь может распечатать PDF-файл одной главы монографии в OSO для личного использования. дата: 12 января 2022 г.
- Глава:
- (стр. 287) 13 Нормативность в языке и праве
- Источник:
- Измерения нормативности
- Автор(ы):
Алекс Силк
- Издатель:
- Oxford University Press
0013 В этой главе дается описание значения и использования различных типов юридических требований, и эта информация используется для информирования дебатов о природе и нормативности права. Отчет опирается на общую основу для реализации контекстуалистской теории, называемой Контекстуализм дискурса (Silk 2015a, 2016, 2017). Цель контекстуализма дискурса состоит в том, чтобы вывести кажущуюся нормативность требований права из конкретной контекстуалистской интерпретации стандартной семантики модальных глаголов, а также из общих принципов интерпретации и разговора.Хотя семантика носит дескриптивистский характер, она избегает влиятельной критики Дворкиным так называемых «семантических теорий права» и проясняет природу «теоретических разногласий» по поводу критериев юридической действительности.
Отчет проливает свет на социальную, межличностную функцию нормативного использования языка в юридическом дискурсе. Это также дает точное выражение интуитивным различиям Харта и Раза между типами юридических требований (внутренние / внешние, совершенные / отдельные). Предлагаемая семантика и прагматика юридических требований обеспечивает плодотворную основу для дальнейшего теоретизирования о природе и метафизике права, отношениях между законом и моралью и очевидном практическом характере юридического языка и суждения.Контекстуализм дискурса обеспечивает прочную лингвистическую основу для более широкого описания юридического дискурса и практики.
Ключевые слова: юридический дискурс, контекстуализм, теоретические разногласия, Дворкин, Харт, нормативный язык, деонтические модали, внутренние/внешние юридические притязания, позитивизм, право и мораль
Oxford Scholarship Online требует подписки или покупки для доступа к полному тексту книг в рамках службы.
Однако общедоступные пользователи могут свободно осуществлять поиск по сайту и просматривать рефераты и ключевые слова для каждой книги и главы.
Пожалуйста, подпишитесь или войдите, чтобы получить доступ к полнотекстовому содержимому.
Если вы считаете, что у вас должен быть доступ к этому названию, обратитесь к своему библиотекарю.
Для устранения неполадок см. Часто задаваемые вопросы , и если вы не можете найти ответ там, пожалуйста, связаться с нами .
Нормативно-дескриптивная теория художественной литературы.Некоторые современные проблемы
О провокационных болевых реакциях после стандартизированных протоколов повторных сгибаний позвоночника в сагиттальной плоскости у людей с хронической болью в пояснице (ХБС) не сообщалось.
Потенциальные различные болевые реакции на движение, вероятно, отражают сложные сенсомоторные взаимодействия, на которые влияют физические, психологические и нейрофизиологические факторы. На сегодняшний день неизвестно, связаны ли провокационные болевые реакции после повторных сгибаний с различной болевой чувствительностью и психологическими профилями.Поэтому первой целью этого исследования было определить, существуют ли управляемые данными подгруппы с различными клинически важными болевыми реакциями после повторяющихся движений в большой когорте CLBP, в частности, с использованием стандартизированного протокола повторных сагиттальных сгибаний позвоночника. Вторая цель состояла в том, чтобы определить, были ли результирующие болевые реакции после повторяющихся движений связаны с болью и инвалидностью, болевой чувствительностью и психологическими факторами.
Исследовали клинически значимые (≥2 баллов по 11-балльной числовой шкале) изменения интенсивности боли после повторяющихся наклонов вперед/назад.
Участники с различными провокационными болевыми реакциями на наклоны вперед и назад были профилированы по возрасту, полу, болевой чувствительности, психологическим переменным, характеристикам боли и инвалидности.
Были получены три группы с различными провокационными болевыми реакциями после повторяющихся движений: (i) отсутствие клинически значимого усиления боли в любом направлении ( n = 144, 49,0%), (ii) усиление боли при повторных наклонах только в одном направлении (однонаправленный, n = 112, 38.1%), (iii) усиление боли при повторных сгибаниях в обоих направлениях (двунаправленное, n = 38, 12,9%). После поправки на психологический профиль, возраст и пол в группе с двунаправленными болевыми провокационными реакциями после повторных изгибов позвоночника была продемонстрирована более высокая чувствительность к давлению и температурной боли, в то время как в группе без усиления боли были лучшие показатели когнитивных и аффективно-психологических опросников.
очевидно. Однако эти связи между провокационными болевыми реакциями после движения и болевой чувствительностью и психологическими профилями были слабыми.
Провокационные болевые реакции после повторяющихся движений у людей с хронической почечной недостаточностью кажутся гетерогенными и слабо связаны с болевой чувствительностью и психологическими профилями.
На сегодняшний день субоптимальные результаты в исследованиях, посвященных вмешательству с упражнениями, нацеленным на направленные, основанные на движении подгруппы у людей с ХБП, могут отражать ограниченное рассмотрение более широких многомерных клинических профилей, связанных с БНС.
В этой статье описываются гетерогенные провокационные болевые реакции после повторяющихся сгибаний позвоночника и связанные с ними болевая чувствительность и психологические профили у людей с ХБП.Эти результаты могут помочь облегчить целенаправленное лечение.
Для людей без усиления боли отсутствие провокации боли после повторных сгибаний позвоночника в сочетании с благоприятным психологическим профилем позволяет предположить, что эта подгруппа может иметь меньше барьеров для функциональной реабилитации.
Напротив, людям с болью, вызванной как наклоном вперед, так и назад, могут потребоваться специальные вмешательства, направленные на повышенную чувствительность к боли и негативные психологические познания и аффекты, поскольку они могут быть важными препятствиями для функциональной реабилитации.
Эссе Иглтона
Эссе Иглтона Терри Иглтон“Введение: что такое литература?”
Если существует такая вещь, как литературная теория, то она кажется очевидной
что есть нечто, называемое литературой, теории которого она является. Мы
Итак, можно начать с постановки вопроса: что такое литература? Там есть
предпринимались различные попытки дать определение литературе. Вы можете определить его, например,
как «воображаемое» письмо в смысле беллетристики — письмо, которое не
буквально правда.Но даже самое краткое размышление о том, что люди обычно
включать в рубрику литература предполагает, что этого делать не стоит.
Английская литература семнадцатого века включает Шекспира, Вебстера,
Марвелл и Милтон; но это также простирается до эссе Фрэнсиса Бэкона,
проповеди Джона Донна, духовная автобиография Баньяна и все, что
это писал сэр Томас Браун.
Это может быть даже в крайнем случае
чтобы охватить «Левиафана» Гоббса или «Историю восстания» Кларендона.Французская литература XVII века содержит, наряду с Комейлем и
Расин, изречения Ларошфуко, траурные речи Босуэ, речи Буало
трактат о поэзии, письма мадам де Севинье к дочери и
философии Декарта и Паскаля. Английская литература девятнадцатого века
обычно включает Лэмба (но не Бентама), Маколея (но не Маркса), Милля
(но не Дарвин или Герберт Спенсер).
Различие между «фактом» и «вымыслом»; тогда вряд ли
зашли очень далеко, не в последнюю очередь потому, что само различие часто вызывает сомнения.
один.Утверждалось, например, что наше собственное противопоставление между
«историческая» и «художественная» истина совершенно не применима к раннему исландскому языку.
саги. l В Англии конца шестнадцатого и начала семнадцатого веков
слово «роман», по-видимому, использовалось как в отношении реальных, так и вымышленных
события и даже новостные сообщения вряд ли можно было считать достоверными.
Романы
и новостные сообщения не были ни явно фактическими, ни явно вымышленными: наши
Острые различия между этими категориями просто не применялись.
Гиббон, несомненно, думал, что пишет историческую правду, и
так, возможно, поступали и авторы Бытия, но теперь они читаются как «факт».
одними и «вымыслом» другими; Новый человек; определенно думал, что его теологический
размышления были правдой, но теперь для многих читателей они являются «литературой».
если «литература включает в себя много «фактического» письма, она также полностью исключает
много фантастики. Комиксы о Супермене и романы Миллса и Буна — вымысел.
но обычно не рассматривается как литература и, конечно, не Литература.Если литература является «творческим» или «образным» письмом, означает ли это, что
история, философия и естествознание лишены творчества и воображения?
Возможно, нужен совсем другой подход. Возможно литература
определяется не в зависимости от того, является ли оно вымышленным или «воображаемым»,
а потому, что он использует язык особым образом.
По этой теории в литературе
такое письмо, которое, по выражению русского критика Романа
Джейкобсона, представляет собой «организованное насилие, совершенное в отношении обычных
речь’.Литература преображает и обогащает обыденный язык,
систематически отклоняется от повседневной речи. Если ты подойдешь ко мне в автобусе
остановиться и пробормотать: «Ты все еще непревзойденная невеста тишины», тогда я мгновенно
осознавая, что я нахожусь в присутствии литературного. Я знаю это, потому что
фактура, ритм и резонанс ваших слов превышают их абстрактные
возможное значение, или, как могли бы выразиться более технически лингвисты,
есть диспропорция между означаемыми и означаемыми Твой язык
обращает на себя внимание, выставляет напоказ свою материальную сущность, как утверждения
например: «Разве вы не знаете, что водители бастуют?» не надо.
Это, в сущности, и было определение «литературы», выдвинутое
русские формалисты, включавшие в свои ряды Виктора Ш2овского, Романа
Якобсон, Осип Брик, Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум и Борис Томашевский.
Формалисты появились в России еще до прихода большевиков в 1917 г.
революции и процветали на протяжении 1920-х годов, пока они не были эффективно
замолчал сталинизм. Боевая, полемическая группа критиков: они отвергли
квази-мистические символистские доктрины, оказавшие влияние на литературу
критика перед ними, и в практическом, научном духе переключила внимание
к материальной реальности самого художественного текста.Критика должна диссоциировать
отделить искусство от мистики и заняться тем, как на самом деле работали литературные тексты.
Литература была не псевдорелигией, психологией или социологией, а особым
организация языка. Она имела свои специфические законы, структуры и
устройства, которые следовало изучать сами по себе, а не сводить к
что-то другое. Литературное произведение не было ни проводником идей, ни отражением
социальной реальности, ни воплощение какой-то трансцендентной истины.Это
был материальным фактом, функционирование которого можно было анализировать скорее как одно
мог осмотреть машину.
Он был сделан из слов, а не из предметов или чувств,
и было ошибкой видеть в этом выражение мысли автора. Пушкина
«Евгений Онегин», как-то легкомысленно заметил Осип Брик, был бы написан
даже если бы Пушкин не жил.
Формализм был по существу приложением лингвистики к изучению
литературы; и поскольку лингвистика, о которой идет речь, была формальной
вид, связанный со структурами языка, а не с тем, что
можно даже сказать, что формалисты обошли анализ литературной
«содержание» (где всегда можно соблазниться психологией или социологией)
для изучения литературной формы.Далеко от того, чтобы рассматривать форму как выражение
содержания, они поставили отношения с ног на голову: содержание было просто
«мотивация» формы, повод или удобство для определенного вида
формальных упражнений. Дон Кихот не «о» характере этого имени:
характер — это всего лишь средство для скрепления различных видов
повествовательная техника. Скотный двор для формалистов не был бы аллегорией
сталинизма; напротив, сталинизм просто дал бы полезную
возможность построения аллегории.
Это была извращенная настойчивость
что принесло формалистам их уничижительное имя от их противников;
и хотя они не отрицали, что искусство имеет отношение к социальной действительности
-действительно некоторые из них были тесно связаны с большевиками -они
провокационно заявил, что это отношение не является делом критика.
Формалисты начали с того, что рассматривали литературное произведение как более или
менее произвольным набором «приборов», и только позже стал видеть эти
устройства как взаимосвязанные элементы или «функции» внутри общей текстовой
система.«Приемы» включали звук, образы, ритм, синтаксис, метр, рифму,
приемы повествования, фактически весь набор формальных литературных элементов;
и что общего было у всех этих элементов, так это их «отчужденность»?
или «остраняющий» эффект. Что характерно для литературного языка, что
отличало его от других форм дискурса, заключалось в том, что он искажал обыденное
язык различными способами. Под давлением литературных приемов обыденность
язык был усилен, сжат, искривлен, телескопирован, вытянут, повернут
на голову.
Это был язык, «сделанный странным»; и из-за этого отчуждения,
повседневный мир также внезапно сделался незнакомым. В рутинах
повседневная речь, наше восприятие реальности и реакция на нее становятся несвежими,
притупляется или, как сказали бы формалисты, «автоматизируется». Литература, автор
принуждает нас к драматическому осознанию языка, освежает эти привычные
реагирует и делает объекты более «заметными». Придется бороться
с языком более напряжённым, застенчивым, чем обычно, мир
который содержит этот язык, живо обновляется.Поэзия Джерарда Мэнли
Хопкинс мог бы привести особенно наглядный пример этого. литературный
дискурс «отчуждает или отчуждает обычную речь, но при этом, как ни парадоксально,
приводит нас к более полному, более глубокому обладанию опытом. Большинство
время, когда мы дышим воздухом, не осознавая этого: подобно языку,
это та самая среда, в которой мы движемся. Но если вдруг воздух сгустится
или инфицированы, мы вынуждены с новой бдительностью следить за своим дыханием,
и следствием этого может быть усиленный опыт нашей телесной жизни,
мы читаем нацарапанную записку от друга, не обращая особого внимания на
его повествовательная структура; но если история обрывается и начинается снова, переключает
постоянно переходит с одного уровня повествования на другой и откладывает свою кульминацию до
держите нас в напряжении, мы по-новому осознаем, как он устроен
в то же время, когда наше взаимодействие с ним может быть усилено.
История,
как утверждали бы формалисты, использует «препятствующие» или «замедляющие» устройства для
удерживать наше внимание; и на литературном языке эти приемы обнажаются».
Именно это побудило Виктора Шловского ехидно заметить Лоуренса.
«Тристрам Шенди» Стерна, роман, который так сильно мешает собственной сюжетной линии
что он почти не отрывается от земли, что это был «самый типичный роман
в мировой литературе».
Таким образом, формалисты рассматривали литературный язык как набор отклонений от
норма, род языкового насилия: литература есть особый вид
язык, в отличие от «обычного» языка, который мы обычно используем.Но
обнаружить отклонение означает быть в состоянии идентифицировать норму, от которой оно
отклоняется. Хотя «обычный язык» — понятие, любимое некоторыми оксфордскими
философов, в обычном языке оксфордских философов мало
общий с обычным языком докеров Глазго. Язык как
социальные группы используют для написания любовных писем обычно отличается от того, как они
поговорите с местным викарием.
Идея о том, что существует единственный «нормальный» язык,
единая валюта, разделяемая поровну всеми членами общества, является иллюзией.Любой актуальный язык состоит из весьма сложного ряда дискурсов, дифференцированных
по классу, региону, полу, статусу и так далее, что никак не может
быть аккуратно объединены в единое, гомогенное языковое сообщество. Один
норма человека может быть отклонением другого: «ginnel» для «переулка» может быть
поэтический в Брайтоне, но обычный язык в Барнсли. Даже самые «прозаичные»
текст пятнадцатого века может показаться нам сегодня «поэтическим» из-за
его архаичность.Если бы мы наткнулись на изолированный клочок письма
от какой-то давно исчезнувшей цивилизации, мы не могли сказать, было ли это
«поэзии» или не только путем ее изучения, поскольку у нас может не быть доступа к
к «обычным» дискурсам этого общества; и даже если дальнейшие исследования
показать, что это было «отклонение», это еще не доказывает, что это было
поэзия, поскольку не все языковые отклонения поэтичны.
Сленг, например.
Мы бы не смогли сказать, просто взглянув на него, что это не кусок
«реалистической» литературы, без дополнительной информации о том, как она
фактически функционировал как письменное произведение в рассматриваемом обществе.
Не то чтобы русские формалисты всего этого не осознавали. Они
признал, что нормы и отклонения перемещаются из одной социальной или
исторический контекст к другой — той «поэзии». в этом смысле зависит от того, где
вы случайно стоите в это время. Дело в том, что часть языка
«отчуждение» не гарантировало, что так было всегда и везде:
оно было отчужденным только на определенном нормативном языковом фоне,
и если бы это изменилось, то письмо могло бы перестать восприниматься как литературное.Если бы все употребляли в обычном
разговор в пабе, такой язык может перестать быть поэтичным. Для
Формалисты, иными словами, «литературность» была функцией дифференциального
отношения между одним видом дискурса и другим; это не было вечностью
данное имущество.
Они стремились дать определение не «литературе», а «литературности».
– специальные употребления языка, которые можно найти в «литературных» текстах, но
также во многих местах за их пределами.Тот, кто верит, что «литература»
может быть определено такими специальными употреблениями языка, приходится сталкиваться с тем фактом, что
в Манчестере больше метафор, чем в Марвелле. Там есть
никаких «литературных» приемов — метонимии, синекдохи, литоты, хиазма и т. д.
– который не очень интенсивно используется в повседневном общении.
Тем не менее формалисты по-прежнему полагали, что «делать странным» было
сущность лит. Просто они относили это использование
языка, рассматривал его как контраст между одним типом речи
и другой.Но что, если бы я услышал чье-то замечание за соседним столиком в пабе?
— Ужасно волнистый почерк! Это “литературно” или “нелитературно”?
язык? По сути, это «литературный» язык, потому что
это происходит из романа Кнута Гамсуна «Голод». Но откуда я знаю, что
это литературно? В конце концов, он не обращает особого внимания на
себя как словесное представление.
Один ответ на вопрос, откуда я знаю
что это литературно, так это то, что оно взято из романа Вязать Гамсуна «Голод».Это часть текста, который я читал как «вымышленный», который объявляет о себе
как «роман», который можно включить в университетскую программу литературы и
скоро. Контекст говорит мне, что это литературно; но сам язык
не имеет врожденных свойств или качеств, которые могли бы отличить его от
других видов дискурса, и кто-то вполне мог бы сказать это в пабе без
восхищаются их литературным мастерством. Думать о литературе как о
Формалисты на самом деле считают всю литературу поэзией.Существенно,
когда формалисты начали рассматривать прозу, они часто просто расширяли
к этому виды техники, которую они использовали с поэзией. Но литература
обычно судят о том, что он содержит много чего помимо поэзии, включая, например,
реалистическое или натуралистическое письмо, которое не является лингвистически самосознательным
или самовыражение любым ярким способом. Иногда люди называют писательство «нормальным».
именно потому, что не привлекает к себе лишнего внимания: восхищаются
его лаконичная простота или сдержанная трезвость.А как же шутки, футбол
кричалки и лозунги, газетные заголовки, рекламные объявления, которые часто
словесно яркой, но обычно не классифицируемой как литература?
Другая проблема со случаем «отчуждения» заключается в том, что
письменности, которая при достаточной изобретательности не может быть прочитана как отчуждающая.
Рассмотрим прозаическое, совершенно недвусмысленное утверждение, подобное тому, которое иногда
в лондонском метро: «Собак нужно везти по эскалатору.’
Возможно, это не так однозначно, как кажется на первый взгляд:
это значит, что вы должны нести собаку на эскалаторе? ты, вероятно, будешь
запрещен доступ к эскалатору, если вы не можете найти какую-нибудь бродячую дворнягу, чтобы схватить ее
в ваших руках на пути вверх? Многие кажущиеся простыми уведомления содержат
таких двусмысленностей: «Не кладите себя в эту корзину», например, или
Британский дорожный знак «Выход», прочитанный калифорнийцем.
Но даже уходя
Если оставить в стороне такие тревожные двусмысленности, совершенно очевидно, что подполье
уведомление может быть прочитано как литература.Можно было позволить себя арестовать
резкое минаторное стаккато первых тяжеловесных односложных слов; найти
блуждающий разум, к тому времени, когда он достиг богатой аллюзивности
«нес» — намеки на помощь хромым собакам по жизни;
и, возможно, даже уловить в самой мелодии и интонации слова «эскалатор».
имитация перекатывающегося вверх-вниз движения самой вещи. Это может
может быть бесплодным занятием, но оно НЕ значительно более бесплодно
чем заявлять, что слышал удары и выпады рапир в каком-то поэтическом
описание дуэли, и, по крайней мере, имеет то преимущество, что предполагает, что
«литература» может быть по крайней мере в такой же степени вопросом того, что люди делают с письмом.
как то, что письмо делает с ними.
Но даже если бы кто-то прочитал уведомление таким образом, оно все равно
быть вопросом чтения его как поэзии, которая является лишь частью того, что обычно
включены в литературу.
Поэтому давайте рассмотрим другой способ «ошибочного прочтения».
знак, который мог бы продвинуть нас немного дальше этого. Представьте себе поздний вечер
пьяный, согнувшийся над перилами эскалатора, который с трудом читает объявление
внимание на несколько минут, а потом бормочет себе под нос: «Как грубо!»
Что за ошибка здесь происходит? Что пьяный делает, на самом деле,
воспринимает знак как некое утверждение общего, даже космического значения.Применяя определенные условности чтения к его словам, он
отрывается от их непосредственного контекста и обобщает их за пределы их прагматических
целью чего-то более широкого и, вероятно, более глубокого значения. Это, безусловно,
кажется, одна операция, связанная с тем, что люди называют литературой. Когда
поэт говорит нам, что его любовь подобна красной розе, мы знаем по
сам факт, что он ставит это утверждение в метр, что мы не должны
спросить, была ли у него на самом деле любовница, которая по какой-то странной причине казалась
ему напоминать розу.
Он рассказывает нам что-то о женщинах и любви
в целом. Таким образом, можно сказать, что литература — это «непрагматический» дискурс:
в отличие от учебников биологии и заметок молочнику, она не служит непосредственным
практической цели, но следует понимать как относящуюся к общему состоянию
дела. Иногда, хотя и не всегда, может использоваться своеобразный язык
как бы для того, чтобы сделать этот факт очевидным, чтобы показать, что на карту поставлено
способ говорить о женщине, а не о какой-то конкретной женщине в реальной жизни.Это сосредоточение на манере говорить, а не на реальности того, что
о чем говорят, иногда это означает, что мы подразумеваем под литературой
своего рода самореферентный язык, язык, который говорит о
сам.
Однако и с этим способом определения литературы возникают проблемы.
Во-первых, это, вероятно, стало бы неожиданностью для Джорджа Оруэлла.
услышать, что его эссе следует читать так, как если бы темы, которые он обсуждал
были менее важны, чем то, как он их обсуждал.
Во многом, что классифицируется
как литература, правдивость и практическая значимость сказанного
считается важным для общего эффекта. Но даже если трактовать дискурс
“непрагматически” является частью того, что подразумевается под литературой”, то отсюда следует
из этого «определения», что литература на самом деле не может быть «объективно»
определенный. Это оставляет определение литературы на усмотрение того, как кто-то решит
читать, а не к характеру написанного. Есть определенные виды
написания стихов, пьес, романов, которые совершенно очевидно предназначены для
быть «непрагматичными» в этом смысле, но это не гарантирует, что они
на самом деле будет читаться таким образом.Я вполне мог бы прочитать рассказ Гиббона о
Римскую империю не потому, что я настолько заблуждаюсь, что полагаю, что она
достоверно информировать о Древнем Риме, но поскольку мне нравится книга Гиббона
стиле прозы, или упиваться образами человеческой испорченности, каковы бы ни были их исторические
источник.
Но я мог бы прочитать стихотворение Роберта Бернса, потому что оно непонятно
меня, как японского садовода, независимо от того, цвела ли красная роза или нет
в Британии восемнадцатого века. Это, скажут, не чтение
‘как литература’; но читаю ли я эссе Оруэлла как литературу, только если
Я обобщаю то, что он говорит о гражданской войне в Испании, до какого-то космического высказывания.
о человеческой жизни? Верно, что многие произведения, изучаемые как литература
в академических учреждениях были «сконструированы» так, чтобы их читали как литературу, но
также верно, что многие из них не были.Письмо может начаться
от жизни как истории или философии, а затем стали причислять к литературе;
или она может начаться как литература, а затем стать ценной за ее археологические
значение. Одни тексты рождаются литературными, другие достигают литературности,
а некоторым навязана литературность. Разведение в этом отношении может
рассчитывать на гораздо большее, чем рождение. Что важно, может быть не там, где вы
пришли из но как люди относятся к вам.
Если решат, что ты литература
тогда кажется, что вы есть, независимо от того, кем вы себя считали.
В этом смысле можно думать о литературе не как о каком-то неотъемлемом качестве
или набор качеств, проявляемых определенными видами письма на протяжении всего пути от
от Беовульфа до Вирджинии Вулф, а не как ряд способов, которыми люди относятся друг к другу
себя к письму. Было бы нелегко изолировать от всего, что
по-разному называли «литературой», неким постоянным набором врожденных черт.
На самом деле это было бы так же невозможно, как пытаться идентифицировать единственное отличительное
черта, которая объединяет все игры.Нет «сущности» литературы
что угодно. Любой фрагмент письма может быть прочитан «непрагматически», если это
это то, что означает чтение текста как литературы, так же как любое письмо может быть
читать «поэтически». Если я буду корпеть над расписанием поездов, чтобы не обнаружить
железнодорожное сообщение, а стимулировать в себе общие размышления о
скорость и сложность современного существования, то можно сказать, что я читаю
это как литература.
Джон М. Эллис утверждал, что термин «литература» действует
похоже на слово «сорняк»: сорняки — это не отдельные виды растений, а
просто любое растение, которое по той или иной причине делает садовник
не хочу вокруг.3 Возможно, «литература» означает что-то вроде противоположного:
любой вид письма, который по тем или иным причинам кто-то высоко ценит.
Как могли бы сказать философы, «литература» и «сорняки» скорее функциональны.
чем онтологические термины: они говорят нам о том, что мы делаем, а не о фиксированных
быть из вещей. Они рассказывают нам о роли текста или чертополоха в
социальный контекст, его отношения с окружающим миром и отличия от него,
способы его поведения, цели, для которых он может быть использован, и человеческая практика
сгруппировались вокруг него.«Литература» в этом смысле есть чисто формальная, пустая
своего рода определение. Даже если мы утверждаем, что это непрагматичный подход
языка, мы еще не подошли к «сущности» литературы, потому что
то же самое относится и к другим языковым практикам, таким как шутки.
В любом слючае,
далеко не ясно, можем ли мы четко различать «практические»
и «непрактичные» способы соотнесения себя с языком. Чтение романа
для удовольствия, очевидно, отличается от чтения дорожного знака для информации,
а как насчет того, чтобы почитать учебник по биологии, чтобы улучшить свой ум? В том, что
«прагматическое» отношение к языку или нет? Во многих обществах «литература»
выполнял весьма практические функции, такие как религиозные; отличительный
резко между «практическим» и «непрактичным» может быть возможно только в
такое общество, как наше, где литература перестала иметь много практического
функционировать вообще.Мы можем предложить в качестве общего определения смысл
«литературное», которое на самом деле исторически специфично.
Мы до сих пор не открыли тайну, почему Лэмб, Маколей
и Милль — это литература, но вовсе не Бентам, Маркс и
Дарвин. Возможно, простой ответ заключается в том, что первые три являются примерами
«прекрасного письма», тогда как последние три таковыми не являются.
Этот ответ имеет
недостаток в том, что это в значительной степени не соответствует действительности, по крайней мере, на мой взгляд, но это
имеет то преимущество, что предполагает, что в общем и целом люди называют «литературой»
писать то, что они считают хорошим.Очевидное возражение против этого состоит в том, что
если бы это было полной правдой, не было бы такого понятия, как «плохая литература».
Я могу считать Лэмба и Маколея переоцененными, но это не обязательно
означают, что я перестаю относиться к ним как к литературе. Вы можете рассмотреть Раймонда
Чендлер «хороший в своем роде», но не совсем литература. С другой стороны,
если бы Маколей был действительно плохим писателем, если бы он совсем не разбирался в грамматике
и, казалось, интересовались только белыми мышами – тогда люди вполне могли бы
никак не назовешь его творчество литературой, даже плохой литературой.Оценочные суждения
определенно, кажется, имеет много общего с тем, что оценивается литературой
а что нет – не обязательно в том смысле, что письмо должно быть “хорошим”
быть литературным, но это должно быть таким, чтобы его считали прекрасным:
это может быть низшим примером общепризнанного режима.
Никто бы не
удосужился сказать, что билет на автобус был примером плохой литературы,
но кто-то вполне может сказать, что поэзия Эрнеста Доусона была. Срок
«изящный почерк», или художественная литература, в этом смысле двусмыслен: он обозначает
своего рода письмо, которое обычно высоко ценится, хотя и не обязательно
принуждая вас к мнению, что какой-то конкретный экземпляр «хорош».
С этой оговоркой «предположение, что «литература»
ценный вид письма является освещающим. Но у него есть один довольно разрушительный
последствие. Это значит, что мы можем раз и навсегда отбросить иллюзию, что
категория «литература» «объективна» в том смысле, что она вечно
данный и неизменный. Если что-либо может быть литературой, и все, что
считается неизменно и бесспорно литературой – Шекспир,
например – может перестать быть литературой.Любая вера в то, что изучение литературы
является изучением стабильного, хорошо определимого объекта, как энтомология является изучением
насекомых, можно отказаться как от химеры.
Некоторые виды художественной литературы являются литературой
а некоторые нет; некоторая литература вымышленная, а некоторая нет; немного литературы
словесно эгоистичен, а какая-то искусная риторика — не литература.
Литература в смысле набора произведений гарантированной и неизменной ценности,
отличающийся некоторыми общими неотъемлемыми свойствами, не существует.Когда
С этого момента в этой книге я использую слова «литературный» и «литература».
Я помещаю их под m невидимым перечеркивающим знаком, чтобы показать, что эти
условия действительно не годятся, но лучших у нас пока нет.
Причина, по которой это следует из определения литературы как высоко
ценное письмо о том, что это не стабильная сущность, заключается в том, что оценочные суждения
заведомо изменчивы. «Времена меняются, ценности — нет», — гласит реклама.
для ежедневной газеты, как
, хотя мы все еще верили в убийство немощных младенцев или
психически больной на публичном шоу.Так же, как люди могут относиться к произведению как к философии.
в одном веке и как литература в следующем, или наоборот, поэтому они могут
изменить свое мнение о том, какие тексты они считают ценными. Они
могут даже изменить свое мнение о звуках, которые они используют для суждения о том, что
ценно, а что нет. Это, как я уже говорил, не обязательно
означают, что они откажут в названии литературы произведению, которое они
стали считать неполноценным: они все еще могут называть это литературой, имея в виду
примерно то, что это относится к тому типу письма, который они обычно ценят.Но это означает, что так называемый «литературный канон», непререкаемый
«большая традиция» «национальной литературы», должна быть признана
конструкт, созданный конкретными людьми для определенных целей в
определенное время. Нет такой вещи, как литературное произведение или традиция, которые
ценен сам по себе, независимо от того, что кто-либо мог сказать или прийти
сказать об этом. «Ценность» — переходный термин: он означает то, что ценится
определенными людьми в определенных ситуациях, в соответствии с определенными критериями
и в свете поставленных целей.
Таким образом, вполне возможно, что, учитывая
достаточно глубокую трансформацию нашей истории, мы можем в будущем произвести
общество, которое вообще ничего не может извлечь из Шекспира. Его
произведения могут показаться просто отчаянно чуждыми, полными стилей мысли и
чувство, которое такое общество считало ограниченным или неуместным. В такой ситуации
Шекспир был бы не более ценен, чем многие современные граффити. И
хотя многие сочли бы такое социальное положение трагически обнищавшим,
мне кажется догматическим не допускать возможности того, что
возникают скорее из общего человеческого обогащения.Карл Маркс был обеспокоен
вопрос о том, почему древнегреческое искусство сохраняло «вечное очарование», даже
хотя социальные условия, породившие его, давно прошли; но как
знаем ли мы, что он останется «вечно» очаровательным, поскольку история
еще не закончился? Представим себе, что благодаря ловкому археологическому
исследований мы узнали гораздо больше о том, что такое древнегреческая трагедия.
на самом деле предназначенный для его первоначальной аудитории, признал, что эти проблемы
были совершенно далеки от наших и снова стали читать пьесы в
свет этого углубленного знания.Одним из результатов может быть то, что мы остановились
наслаждаясь ими. Мы могли бы прийти, чтобы увидеть, что мы наслаждались тогда раньше
потому что мы невольно читали их в свете наших собственных забот;
как только это станет менее возможным, драма может вообще перестать говорить
нам.
Тот факт, что мы всегда интерпретируем литературные
в свете наших собственных забот — действительно, в каком-то смысле «наши собственные заботы»
мы неспособны делать что-либо еще – может быть, это одна из причин, по которой определенные
произведения литературы, кажется, сохраняют свою ценность на протяжении столетий.Это
может быть, конечно, что мы по-прежнему разделяем многие заботы о работе
сам; но я также могу быть тем, что люди на самом деле не ценили
«та же самая» работа вообще, даже если они могут думать, что у них есть.
«Наш Гомер
не идентичен средневековому Гомеру, никакой «наш» Шекспир с
у его современников; скорее это разные исторические периоды
создали «другого Гомера и Шекспира для своих целей,
и найденные в этих текстах элементы для оценки или обесценивания, впрочем, не обязательно
те же самые.Иными словами, все литературные произведения «переписываются», если только
бессознательно обществом, которое их читает; правда читать нечего
произведения, которое не является также «переписыванием». Нет работы и нет текущей оценки
его можно просто распространить на новые группы людей без изменений,
возможно, почти неузнаваемо, в процессе; и это одна из причин, почему
то, что считается литературой, — дело особенно нестабильное.
Я не имею в виду, что он нестабилен, потому что оценочные суждения «субъективны».
.Согласно этой точке зрения, мир поделен между твердыми фактами «вне
там», как Центральный вокзал, и произвольные оценочные суждения «здесь»
например, любовь к бананам или ощущение, что тон стихотворения Йейтса отличается от
защитное запугивание до мрачной упругой покорности.
Факты общедоступны и
импичмент, ценности частные и безвозмездные. Есть очевидная разница
между изложением фактов, таких как «Этот собор был построен в 1612 году»,
и регистрируя оценочное суждение 1 как «Этот собор — великолепный
образец архитектуры барокко.’ Но предположим, что я сделал первый вид
заявление, в то время как Нин был заграничным гостем в Англии, и обнаружил, что
это ее сильно озадачило. Почему, может она спросить, ты продолжаешь говорить мне
даты основания всех этих зданий? Почему одержимость
происхождение? В обществе, в котором я живу, она может уйти, мы вообще не ведем записей
таких событий: вместо этого мы классифицируем наши здания в зависимости от того,
они обращены на северо-запад или :h-восток. Что это могло бы сделать, так это продемонстрировать
частью бессознательной системы оценочных суждений, которая лежит в основе моего
собственные описательные высказывания.Такие оценочные суждения не обязательно
такой же, как «Этот собор — великолепный образец архитектуры барокко»,
но тем не менее они являются оценочными суждениями, а не фактическими утверждениями.
Я могу избежать их. Заявления о фактах — это, в конце концов, заявления, которые
предполагает ряд сомнительных суждений: эти утверждения
достойным, может быть, более достойным, чем некоторые другие, что я
человек, имеющий право их делать и, возможно, способный гарантировать
их правду, что вы из тех людей, с которыми стоит их делать, что
что-то полезное будет достигнуто их изготовлением и так далее.Паб
разговор вполне может передавать информацию, но то, что еще и громоздко в
такой диалог является сильным элементом того, что лингвисты назвали бы «фатическим»,
интерес к самому акту общения. В чате с вами
о погоде я также сигнализирую, что я считаю разговор с вами
как ценный, что я считаю вас достойным собеседником, что я
сам я не антисоциален и не собираюсь приступать к подробной критике
ваш личный внешний вид.
В этом смысле совершенно бескорыстное заявление невозможно.
Конечно, говорить о том, когда был построен собор, считается более бескорыстным.
в нашей собственной культуре, чем высказывать мнение о ее архитектуре, но
можно также представить ситуации, в которых предыдущее утверждение было бы
более «нагруженный ценностью», чем последний.
Возможно «барочный» и «великолепный»
стали более или менее синонимами, тогда как только упрямый круп
мы цепляемся за веру в то, что дата основания здания имеет большое значение,
и мое заявление воспринимается как закодированный способ сигнализировать об этой пристрастности.Все наши описательные утверждения движутся по часто невидимой сети.
ценностных категорий, да и без таких категорий у нас не было бы ничего
говорить друг другу вообще. Это не просто так, как будто у нас есть что-то
называется фактическим знанием, которое затем может быть искажено конкретными интересами
и суждения, хотя это, конечно, возможно; это тоже без
особых интересах, мы бы вообще ничего не знали, потому что мы
не вижу смысла утруждать себя узнаванием чего-либо.Интересы конститутивны
нашего знания, а не только предубеждения, которые подвергают его опасности. Утверждение, что
знание должно быть «свободным от оценок» само по себе является оценочным суждением.
Вполне может быть, что пристрастие к бананам — это просто личное дело,
хотя на самом деле это сомнительно.
Тщательный анализ моих вкусов в
еда, вероятно, покажет, насколько они важны для определенных формирующих
переживания в раннем детстве, к моим отношениям с родителями, братьями и сестрами
и ко многим другим культурным факторам, столь же социальным и
«несубъективны», как железнодорожные станции.Тем более это относится к фундаментальному
структура убеждений и интересов, в которой я родился как член
определенного общества, например, убеждение, что я должен стараться держаться в хорошем
здоровья, что различия половой роли коренятся в биологии человека или
что люди важнее крокодилов. Мы можем не согласиться с
то или иное, но мы можем сделать это только потому, что разделяем определенные «глубокие» пути
видеть и оценивать то, что связано с нашей общественной жизнью, и
которые нельзя было изменить, не преобразив ту жизнь.Никто не будет
сильно наказать меня, если мне не нравится то или иное стихотворение Донна, но если я буду спорить
что Донн вовсе не литература, то при определенных обстоятельствах я мог бы
рисковать потерять работу.
Я свободен голосовать за лейбористов или консерваторов, но если я
попытаться действовать, полагая, что сам этот выбор просто маскирует более глубокую
предубеждение – предубеждение, что смысл демократии сводится к
крестик в избирательном бюллетене каждые несколько лет, а затем при определенных необычных обстоятельствах
Я могу оказаться в тюрьме.
В значительной степени скрытая структура ценностей, которая информирует и лежит в основе
наши фактические заявления являются частью того, что подразумевается под «идеологией». По «идеологии»
Я имею в виду, грубо говоря, способы, которыми то, что мы говорим и во что верим, связано с
структуру власти и властные отношения общества, в котором мы живем. Из этого следует
из такого грубого определения идеологии, что не все наши основные
суждения и категории можно назвать идеологическими. это
глубоко укоренившееся в нас представление о том, что мы движемся вперед в будущее
(по крайней мере одно другое общество видит себя движущимся назад в него),
но хотя этот способ видения может быть в значительной степени связан со структурой власти
нашего общества, оно не всегда и везде должно поступать так.
Я не имею в виду.
под «идеологией» просто глубоко укоренившиеся, часто бессознательные убеждения, которые
люди держат; Я имею в виду, в частности, те формы чувства, оценки,
восприятие и убеждение, которые имеют какое-то отношение к поддержанию
воспроизводство социальной власти. Тот факт, что такие убеждения никоим образом
означает, что просто частные причуды могут быть проиллюстрированы литературным примером.
В своем знаменитом исследовании «Практическая критика» (1929 г.) кембриджский критик
Я.А. Ричардс стремился продемонстрировать, насколько причудливы и субъективны
литературных оценочных суждений на самом деле можно было бы дать своим студентам
набор стихов, без указания их названий и имен авторов, и
просят оценить их. Итоговые решения, как известно, были
сильно различались: проверенные временем поэты были занижены, а малоизвестные авторы
отпраздновали. Однако, на мой взгляд, наиболее интересным аспектом этого
проект, и совершенно невидимый для самого Ричардса, просто
насколько тесный консенсус бессознательных оценок лежит в основе этих конкретных
разногласия во мнениях.
Чтение рассказов студентов Ричардса о литературных
работы поражают привычки восприятия и интерпретации, которые
они спонтанно делятся тем, какой, по их мнению, должна быть литература, какие предположения
они привносят в стихотворение и какие исполнения, как они ожидают, они получат
от него. В этом нет ничего удивительного: для всех участников
этот эксперимент были, предположительно, молодыми, белыми, выше- или выше-средними
класс, получившие частное образование англичане 1920-х годов, и как они отреагировали
стихотворение зависело от гораздо большего, чем просто «литературные» факторы.Их критические ответы были глубоко переплетены с их более широкими предубеждениями.
и убеждения. Это не вопрос порицания: нет критической реакции
которая не так переплетена, и, таким образом, не существует такой вещи, как «чистая» литературная критика.
суждение или интерпретация. Если кого и винить, так это И. А. Ричардса.
себя, который, будучи молодым белым мужчиной из высшего среднего класса Кембриджского университета, был
неспособный объективировать контекст интересов, которые он сам в значительной степени разделял,
и, таким образом, не мог полностью признать, что локальные, «субъективные» различия
оценочной работы в рамках особого, социально структурированного способа восприятия
мир.
Если не годится рассматривать литературу как «объективную», описательную категорию, не годится и утверждение, что литература — это всего лишь то, что люди по прихоти выбрать литературу. Ибо в этом нет ничего причудливого такие виды оценочных суждений: они уходят своими корнями в более глубокие структуры веры, которые столь же непоколебимы, как Эмпайр Стейт Билдинг. То, что мы пока открыли, это не только то, что литература не существуют в том же смысле, что и насекомые, и что ценностные суждения, она конституируется, исторически изменчива, но эти оценочные суждения сами имеют тесную связь с социальными идеологиями.Они ссылаются в заканчиваются не просто личным вкусом, но предположениями, согласно которым определенные социальные группы осуществляют и сохраняют власть над другими. Если это кажется надуманное утверждение, вопрос личного предубеждения, мы можем проверить его рассказом о росте «литературы» в Англии.
Норма и аномалия в литературе, культуре и языке 19-20 сентября 2016 г.
– Обучение трансатлантикеИнститут региональной культуры и литературных исследований им. Францишека Карпинского, Седльце ПОЛЬША
контактный адрес электронной почты:
Норма и аномалия долгое время составляли бинарную оппозицию, границы которой становятся все более размытыми и открытыми для исследования. Что именно означает «норма»? Какие политические, экономические и социальные силы играют решающую роль в создании «нормы»? Как «норма» утверждается посредством конструкции «аномалии»? И как «аномалия» оспаривает «норму»? Может ли «норма» быть аномальной, если рассматривать ее как дискурсивную практику и форму идеологического контроля? И может ли «аномалия» быть составной частью «нормы», не теряя при этом своего подрывного и оппозиционного характера?
Эта конференция приглашает вас исследовать норму и аномалию с различных дисциплинарных и методологических точек зрения в области литературоведения и культурологии, лингвистики и методики преподавания.
В качестве темы литературных и культурологических исследований норма и аномалия относятся к репрезентациям трансформируемых и трансформирующих пространств. К ним относятся жуткие пейзажи, географии надежды и отчаяния и места постчеловеческой деятельности, все из которых занимают видное место в таких стилях письма, как экологическая, рисковая и спекулятивная фантастика. Мы также приглашаем статьи, посвященные формам самовыражения и подавления в современной британской и американской культуре. Проблема и проблематика порядка и хаоса, автономии и угнетения, гармонии и разлада открывают новые возможности для исследования нормы и аномалии посредством обращения к театру, кино, изобразительному искусству, телевидению, компьютерным и видеоиграм.
Лингвистический аспект нормы и аномалии относится к регулярности и/или неправильности языкового употребления, а также к тому, как нормы и аномалии влияют на языковую форму и значение или ограничивают использование языка, его изучение и понимание.
Мы приветствуем предложения с внутри- и междисциплинарной точки зрения, например, охватывающие все области теоретической и прикладной лингвистики – от семантики и социолингвистики через морфологию и историческую лингвистику до прагматики, переводоведения и лексикографии.
Что касается методологии преподавания, норма и аномалия неотделимы от статуса английского языка как глобального лингва-франка. Во всем мире английский язык является частью школьной программы, что приводит к необходимости официальной проверки навыков учащихся. Однако упор на беглость и коммуникативность часто ослабляет требования к точности, а серьезность ошибок оценивается по субъективным суждениям не носителей языка. Разрыв между конечной, но не полностью достижимой целью и реальностью класса ELT требует переопределения параметров преподавания английского языка в ответ на ряд вопросов: существует ли еще один набор норм, которым должны следовать учащиеся? Или нормы меняются в зависимости от успеваемости учащегося и среды обучения? Какой язык является «нормой» — английский в социальных сетях или английский в классе?
Дополнительные возможные темы могут включать, но не ограничиваться следующим:
– Традиционность vs.
нонконформизм, нормативность против трансгрессии
– Порядок против хаоса и анархии, гегемония против оппозиции, протеста и бунта
– Эволюция и преемственность против революции и подрыва
– Отчуждение и присвоение против включения и общности
– Красота и культивирование тела против y уродство и увечье
— Язык как система, управляемая правилами, и язык как модель, основанная на употреблении
— Морфологическая, лексическая, синтаксическая и фонологическая вариации
— Социокультурные нормы (формальность и формальность).неформальность/вежливость vs. невежливость)
– Прозрачность vs непрозрачность смысла
– Эквивалентность vs неэквивалентность в переводе
– Стандартные vs нестандартные разновидности английского языка
– Идиоматичность vs неидиоматичность в языковом классе
– Точность в сравнении с беглостью
– Тестирование в сравнении с оценкой
Подтвержденные основные докладчики:
Prof. Dr hab. Хельга Швальм, Университет им.
Гумбольдта в Берлине
, проф., д-р хаб. Людмила Лящова, Седлецкий университет естественных и гуманитарных наук
Dr hab.Иренеуш Кида, Силезский университет в Катовицах
Конференция состоится в Седльце, Польша, 19-20 сентября 2016 г.
Предложения по отдельным 20-минутным докладам должны включать аннотацию объемом 200-250 слов, а также имя, институциональную принадлежность, биографию автора объемом 100 слов и название доклада.
Пожалуйста, присылайте предложения до 30 июня 2016 г. по адресу: [email protected]. Все остальные вопросы можно направлять доктору Джоанне Столарек по адресу:[email protected]. Мы стремимся уведомить всех заявителей до 31 июля 2016 г.
Плата за участие в конференции в размере 350 злотых или 80 евро включает материалы конференции, кофе-брейки, 2 обеда и фуршет с вином.
Статьи после конференции будут вынесены на рассмотрение. Избранные статьи будут опубликованы в коллективной монографии из серии «Трансатлантические исследования британской и американской культуры» Питера Ланга Верлага или в Studia Anglica Sedlcensia в 2017 году.
Организаторы конференции
проф.Доктор хаб. Лешек Колек
Проф. д-р хаб. Людмила Лящёва
Проф. д-р хаб. Роман Мних
Д-р Йоанна Столарек (секретарь конференции)
Д-р Максим Шадурский
Д-р Ярослав Вилиньски
Мсье Агнешка Врубель
Мсье Йовита Бунько
Правила как ресурсы: эколого-активный взгляд на лингвистическую нормативность
Чтобы дать альтернативный ответ на возражение о регрессе, важно провести различие между простыми закономерностями и закономерностями, регулируемыми правилами.В качестве примера первого возьмем путь желания. Сноска 12 Когда люди идут по траве, путь прокладывается по мере того, как трава повреждается при ходьбе. Этот путь желаний, в свою очередь, может определять ходьбу в будущем. Если вы идете примерно в том же направлении, что и путь желаний, вы можете в конечном итоге пойти по пути желаний. Однако в движении по пути желаний нет никакой нормативности.
Хотя многим людям случается идти по пути желаний, и они делают это из-за материальных последствий этой модели поведения, не существует правила , согласно которому они должны поступать так.Селларс (1954) называет такое поведение шаблоном, управляемым . Его решение возражения против регресса состоит в том, что он утверждает, что язык представляет собой сложную форму поведения, которая включает в себя как поведение, управляемое образцом, так и поведение, следующее правилу. В частности, изучение языка начинается не с изучения правил, а вместо этого, по крайней мере изначально, представляет собой форму управляемого шаблоном поведения.
В этом разделе я предлагаю концептуальное описание онтогенетической MRC, исходя из эколого-активного подхода к познанию, согласующегося с решением Селларса.Я сделаю это, проводя различие между различными видами языковых навыков. Основная идея состоит в том, чтобы сначала объяснить регулярное коммуникативное поведение, которое я назову лингвистическими навыками первого порядка , и показать, как добавление рефлексивных форм коммуникативного поведения, или коммуникативных навыков второго порядка , делает возможным чувствительность к языковым навыкам.
нормативность, позволяя ребенку использовать регулятивные правила. Обратите внимание, что для целей этой статьи я предлагаю только концептуальную основу для этой онтогенетической истории, что означает, что я оставляю конкретизацию этой истории со ссылкой на эмпирическую литературу на более позднее время.Первые шаги в этом направлении делает Тейлор (2012, 2013), который обсуждает роль металингвистической рефлексивности в изучении языка в целом.
Экологически-активный подход и регулярное коммуникативное поведение
Согласно Гибсону (1979, стр. 215), подход к познанию должен ответить на вопрос, как поведение может быть регулярным без регуляции. Экологический подход к познанию, который он впервые применил, исходит из двух предпосылок, объясняющих эту закономерность: (1) организмы воспринимают аффордансы, которые являются возможностями для действия, и (2) окружающая среда организма структурирована таким образом, что эти аффордансы воспринимаются непосредственно.Регулярное поведение организмов можно объяснить с точки зрения воздействия на воспринимаемые возможности.
Возможности относительны: они зависят как от структуры этой среды, так и от навыков организма (Ритвельд и Киверштейн, 2014; Чемеро, 2009). Таким образом, организм и среда взаимно определяют друг друга. Это означает, что среда обитания организма – это не физическая среда, а его экологическая ниша. В случае с людьми экологическая ниша «формируется и вылепляется богатым разнообразием социальных практик, в которые вовлечены люди» (Ритвельд и Киверштейн, 2014, с.326). Это формирование можно понять в соответствии с примером пути желаний, рассмотренным в начале этого раздела.
Мы не чувствительны к аффордансам в изоляции. Вместо этого мы всегда открыты множеству возможностей для действия, которое называется полем аффордансов (Ритвельд и Киверштейн, 2014), и тем самым разыгрывать, т. е. порождать, наш мир. Не все аффордансы в равной степени побуждают человека действовать на них (Витаген и др., 2012). То, какие аффордансы привлекают и в какой степени они привлекают, зависит от множества факторов: чем человек занимается в данный момент, его настроение, социальная обстановка и так далее.
При таком эколого-активном подходе к познанию коммуникативное поведение в первую очередь понимается как непосредственное воздействие на поле возможностей других путем указания конкретных возможностей (Reed 1995; Baggs 2015). Таким образом, эти возможности становятся более привлекательными, и становится более вероятным, что человек действует в соответствии с этими возможностями. Применительно к изучению языка «первые слова» ребенка функционируют не как обозначение вещей, а как социальные действия, направленные на привлечение внимания других людей для того, чтобы сделать что-то вместе (Reed, 1996).То есть ребенок учится общаться «посреди «действия»» (Брунер, 1990, с. 70). Ребенок — не просто наблюдатель и не пассивное существо, требующее обусловливания, а активный участник действий, которые повторяются снова и снова, и именно в этих действиях он начинает «делать что-то словами» (Рончашек-Леонарди, 2009, с. стр. 170).
Когда мы рассматриваем интерсубъективный контекст, в котором ребенок начинает коммуникацию, мы видим, что его коммуникативное поведение лучше всего характеризуется не с точки зрения приобретения знаний о языке, а как овладение навыками делать что-либо посредством разговора ( Тейлор 2013, с.
317; ван ден Херик, 2017 г.; Симпсон 2010; Ханна 2006). Как утверждает Рид (1995, стр. 2), это означает, что центральный вопрос языкового развития состоит не в том, как ребенок усваивает язык, понимаемый как абстрактная система правил, а скорее в том, «как ребенок приходит к вхождению в языковую среду». сообщества», изучая репертуар социальных навыков.
Навыки, которые ребенок таким образом развивает, позволяют ему участвовать в социальных действиях, направленных на управление совместным вниманием. Я назвал эти социальные действия действиями внимания (ван ден Херик, 2018). Сноска 13 То, чему ребенок учится, когда он учится произносить свои первые слова, не является, таким образом, референтным знанием (он не усваивает, что «мяч» означает «мяч»), он скорее усваивает социальный навык, а именно умение указывать аспекты повторяющихся ситуаций, в то время как участие в совместной деятельности с другими. Действия внимания функционируют как остенсивные жесты: они направляют внимание, где внимание понимается как выборочная открытость аффордансам.
Это направление внимания не есть безмолвное указание.Действия внимания действуют как «операторы воспоминаний» (Bottineau 2010, p. 283), связывая текущую ситуацию с предыдущими ситуациями и тем самым предлагая способ продолжения.
Несмотря на то, что в настоящее время это описание действий, связанных с вниманием, недостаточно изучено, я думаю, что это многообещающий взгляд на языковое поведение, выходящее за рамки первых слов ребенка. Наша языковая деятельность продолжает выполнять демонстративную роль в отношении возможностей действия. Говорить о чем-то — значит привлекать внимание к этому предмету как к конкретному предмету, и это можно понять на модели действий внимания даже в случае высокотеоретического использования языка.Кукла (2017), например, утверждает, что Хогеланд на семинаре сказал, что философия «была просто особенно сложной и сложной формой остенсии; мы используем философский дискурс, чтобы обратить внимание друг друга на то, как обстоят дела». Footnote 14
Важно осознавать, что коммуникативные ситуации сильно отличаются с точки зрения ребенка, который осваивает свои первые действия, связанные с вниманием, и с точки зрения тех, кто за ним ухаживает.
В ситуации наблюдается асимметрия: тогда как воспитатель может оценить вербальное поведение ребенка в нормативных терминах (как (не)уместное, (не)правильное и т. д.) и поощрять или препятствовать аспектам коммуникативного поведения ребенка. на основе этих оценок у ребенка изначально отсутствуют эти нормативные, метаязыковые понятия.Следовательно, мы можем назвать первоначальные коммуникативные навыки ребенка, следуя различению Лава, обсуждавшемуся в разделе 1.1, , лингвистическими навыками первого порядка. К счастью, чтобы войти в ее языковое сообщество, ребенку не нужно иметь эти нормативные понятия; ей нужно только настроиться на модели поведения в своем сообществе, которые позволяют ей направлять внимание других и направлять свое внимание на вербальное поведение других. Сноска 15
Нормативная начальная загрузка
По мере того, как ребенок развивает свои первоначальные вербальные навыки или, по крайней мере, навыки, которые считаются вербальными с точки зрения членов его языкового сообщества, у него еще нет навыков, позволяющих ему развлекаться, является ли ее словесное поведение (не)правильным или (не)уместным.
На этом этапе, хотя коммуникативное поведение ребенка примерно соответствует образцам коммуникативного поведения в своем сообществе, он еще не следует правилам. Чтобы иметь возможность сделать это, согласно гипотезе, развитой в этой статье, ребенок должен развивать лингвистические навыки второго порядка, что он делает, учась участвовать в металингвистическом, рефлексивном коммуникативном поведении.
Еще один ощутимый аспект окружения ребенка — это языковое поведение самого себя и других.Таким образом, первые набеги ребенка на металингвистические практики своего сообщества могут быть описаны аналогичными терминами (см. van den Herik в подготовке для объяснения в этом направлении; ср. Taylor 2013). То есть рефлексивные коммуникативные навыки ребенка — это в первую очередь рефлексивные действия внимания: действия внимания, направляющие внимание на другие действия внимания. Это означает, что приобщение ребенка к металингвистическим практикам своего сообщества не обязательно описывать в нормативных терминах.
Все, что нам нужно, — это систематические связи между рефлекторными действиями внимания и вербальными аспектами окружающей ребенка среды. То, как возникают эти систематические связи, можно описать нерепрезентативно в терминах действий внимания.
Важный вывод, который я почерпнул у Брауна (2006), состоит в том, что регулярность без регуляции коммуникативного поведения ребенка первого порядка играет важную роль в понимании того, как ребенок может совершить переход от просто регулярного поведения или поведения, управляемого паттерном. управлять следующим поведением.Суть в том, что в результате того, что ее поведение является регулярным и примерно соответствует практикам ее сообщества, ребенок имеет право применять нормативные металингвистические концепции к своему собственному поведению. Конечно, она также учится применять эти понятия к поведению других людей, таких как ее опекуны, что также соответствует общепринятым моделям поведения.
Эта ретроактивная интерпретация, навык второго порядка, ее собственного коммуникативного поведения первого порядка с точки зрения правил позволяет ребенку понять, что его собственное поведение руководствуется правилами до , что на самом деле имело место.
Как утверждает Браун, эта ретроактивная интерпретация ее собственного поведения не требует обратной причинности, поскольку новые навыки ребенка состоят в интерпретации своего прошлого поведения как направляемого правилами, а не в описании его как направляемого правилами в данный момент. Как только ребенок сможет интерпретировать свое поведение в этих нормативных терминах, он сможет представить себя подчиненным правилам. Ребенок может это сделать, потому что знает, что он может вести себя в соответствии с правилами.
Обратите внимание, что идея ретроактивной интерпретации не подразумевает момент «озарения», когда ребенок внезапно совершает скачок от обычного поведения к истинно нормативному поведению. Второстепенные или рефлексивные лингвистические навыки, которые позволяют ребенку формулировать лингвистические правила и обеспечивать их соблюдение, могут приобретаться поэтапно. Но это помогает нам объяснить, как ребенок может с полным основанием считать, что он руководствуется правилами, пытаясь понять нормативные концепции своего сообщества.
Сноска 16
Лингвистические правила
До сих пор обсуждение было довольно абстрактным, но теперь мы в состоянии конкретизировать концепцию лингвистических правил более подробно. Я делаю это, обсуждая два взгляда на роль, которую лингвистические правила играют в языке. В этом обсуждении я подчеркиваю регулятивную роль, которую правила играют в лингвистической практике.
Вслед за Селларсом, Гарнером (2014) Сноска 17 рассматривает лингвистическое поведение, в первую очередь, как поведение, управляемое паттернами.Но в то же время он считает, что правила важны. Гарнер (2014, стр. 112) определяет правила как «явные заявления о закономерностях в языковых шаблонах, которые предназначены для указания условий, которых должны придерживаться пользователи языка». формулировки, поэтому Гарнер также называет правила формулами. Формулировка — это только одна сторона дела; правила также должны быть реализованы. Для реализации формулы собираются в формуляры.
Для Гарнера основными формулярами являются грамматики и словари, но он также включает «широкий спектр руководств, дающих рекомендации по таким разнообразным темам, как стиль, публичные выступления, эффективное общение и т. д., а также (гораздо более косвенно) культовые тексты литературы». , ораторское искусство и, во все большей степени, средства массовой информации» (там же, 115).
Как и Ноэ, как обсуждалось в Разделе 2, Гарнер подчеркивает, что общение никогда не может быть само собой разумеющимся. Для Гарнера это означает, что язык должен быть предсказуемым в том смысле, что взаимодействующие люди «могут надежно предполагать, что их собственные и чужие значения могут быть надежно интерпретированы вперед с любого момента взаимодействия» (Garner 2014, p.117). Хотя на практике люди нечасто обращаются к формулярам, их основная роль заключается в обеспечении гарантии того, что язык является предсказуемой сущностью, уверяя нас, что мы все говорим на «одном и том же языке» (там же, стр.
118). Для Гарнера лингвистические правила в первую очередь играют социологическую роль в объединении национальных государств вокруг концепции официального кодифицированного языка.
Хотя я нахожу многое, с чем согласен в Гарнере, я чувствую, что сведение роли правил в языке к сводам правил («формулярам») отводит правилам слишком ограниченную роль.На самом деле я думаю, что его определение правил — «явные формулировки закономерностей в языковых паттернах, направленные на то, чтобы указать условия, которых должны придерживаться пользователи языка» — позволяет гораздо шире интерпретировать роль правил в языковом поведении. Здесь уместно, что непрерывный процесс формулирования, описанный Гарнером, не ограничивается написанием словарей и грамматик. Как напоминает нам Харрис, лингвистическое исследование, лежащее в основе написания словарей и грамматик, «зависит от рефлексивности языка» (Harris 1998, p.26). Таким образом, обсуждение Гарнером сводов правил можно рассматривать как одно из возможных проявлений более базовой практики формулирования и обеспечения соблюдения правил.
Чтобы понять эту более широкую роль лингвистических правил, я сейчас обсуждаю объяснение Хакером лингвистических правил для значений слов. Начиная с работы более позднего Витгенштейна (1953), Хакер (2014, § 5) утверждает, что объяснения значения обеспечивают правила использования слов: «Они предоставляют нам стандарты для правильного использования объясняемого слова.Если «оксфордский синий» объяснить как «этот цвет», то все, что относится к этому цвету, можно с полным основанием назвать оксфордским синим». Как и Гарнер, Хакер подчеркивает важность регулярности в учете правил. Переход от закономерностей к правилам осуществляется через признание закономерности кем-то, кто затем принимает эту закономерность за критерий правильности (или уместности, или адекватности). С этой точки зрения поведение, определяемое паттерном называния определенного цвета «оксфордским синим», может быть нормативно закреплено, если сказать, что этот цвет называется «оксфордским синим».
Практика артикуляции правил, например объяснение значения слов, не оставляет нетронутым лингвистическое поведение первого порядка.
Как упоминалось ранее, спор о значении слова — это не просто фактическое несогласие с использованием этого слова в прошлом; его результат частично определяет, как это слово должно использоваться в будущем. Поэтому Ноэ (2015) называет эти рефлексивные практики реорганизационными практиками . Наша способность размышлять о языковом поведении первого порядка, распознавать в нем закономерности, а затем нормативно применять эти закономерности имеет реорганизующий или структурирующий эффект.Отклонения от этой модели, которые до того, как эта модель была признана и возведена в правило, были только отклонениями, теперь становятся «неправильными» или «неуместными», и поэтому их следует избегать.
Наши навыки второго порядка не ограничиваются соблюдением закономерностей. Конечно, когда рефлексивные практики созданы, их также можно использовать для создания новых паттернов, например, при определении неологизма. Но мы также можем подвергать сомнению закономерности, или сомневаться в них, или возражать против их соблюдения и так далее.
Таким образом, правила, сформулированные на основе рефлексивных навыков второго порядка, могут во многих отношениях возвращаться к паттернам первого порядка и тем самым изменять наше поведение первого порядка.Учитывая этот реорганизационный потенциал рефлексивных навыков второго порядка, наше языковое поведение первого порядка всегда будет нести следы металингвистической деятельности.
Как лингвистические навыки первого порядка, так и лингвистические навыки второго порядка являются формами ноу-хау (ср. Sellars 1971, §24). И обычно эти навыки идут рука об руку, потому что если кто-то знает, как использовать слово, он обычно может объяснить его значение кому-то другому, либо словами, либо приводя примеры и так далее. В то же время, различие между ними позволяет нам понять смысл изучения языка, не становясь жертвой регрессивного возражения.
Теперь мы можем перенести эту точку зрения на правила на развитие «первых слов» ребенка. эти слова, предоставляя критерии для правильного использования.
Лишь позднее она приобретет рефлексивные металингвистические навыки, позволяющие ей размышлять о закономерностях своего и чужого речевого поведения и относиться к этим закономерностям как к правилам, т. е. как к эталонам правильности.Ребенок будет делать это, предоставляя критерии для правильного использования, например, давая остенсивное определение, говоря другим людям , что вы не правы , давая словесное определение и так далее. При этом меняется отношение ребенка к закономерностям своего коммуникативного поведения. По мере того, как она учится участвовать в игре по предоставлению и обсуждению критериев, отличающих правильное употребление слов от неправильного, она постепенно становится восприимчивой к нормативному аспекту языка.
До сих пор мы обсуждали правила с точки зрения значения слов.Это только один пример языковых правил. Настоящий анализ может быть легко расширен для учета других видов лингвистических правил, таких как условия уместности в различии между вежливыми способами разговора и невежливыми способами разговора или синтаксические правила в игре в грамматиках, и как эти правила соблюдаются опекунами и в институциональном обучении.
Подумайте, например, о родителе, говорящем ребенку «сказать спасибо» при получении подарка, или о родителе-голландце, говорящем своему ребенку использовать формальные местоимения при разговоре с незнакомыми взрослыми.
Не всякое языковое поведение второго порядка включает в себя правила в смысле артикулированных закономерностей. Только когда сформулированы закономерности и действуют стандарты правильности, уместности или адекватности, мы можем сказать, что поведение второго порядка включает в себя правила. Например, когда я прошу вас повторить то, что вы только что сказали, я не артикулирую никакой закономерности в поведении. Таким образом, поведение второго порядка, включающее правила, является лишь частью всего поведения второго порядка.
Здесь можно возразить, что текущий анализ лингвистических правил применим только к западным контекстам, где действует понятие правила.Однако я не думаю, что такие практики, как объяснение значения слова, опираются на понятие правила. Согласно данному анализу, родитель-илонгот, который исправляет ребенка, потому что он неправильно отвечает на команду ( tuydek ), или объясняет антропологам, что одному взрослому мужчине неуместно убеждать другого, лгая ему ( naawnaw ).
, дает правило . Илонгот распознает закономерность в языковом поведении первого порядка и нормативно поддерживает эту регулярность, что в данном случае является всем, что требуется для счета как правила.
Правила как ресурсы
Из обсуждения правил до сих пор вырисовывается картина, согласно которой правила применимы только в той мере, в какой мы считаем себя подчиненными им, то есть в той мере, в какой у нас есть рефлексивные ресурсы для обеспечение их выполнения. Эта идея нормативности не означает, что все допустимо, поскольку наша чувствительность к нормативности правил основана на формах поведения, управляемых паттернами. Здесь проясняет сравнение с подходом Сёрла: хотя я считаю, что правила конституируют лингвистическую нормативность, а лингвистическая нормативность занимает центральное место в языке, это утверждение гораздо слабее, чем подход Сёрла к конститутивным правилам.В частности, порядок объяснения обратный по сравнению с отчетом Серла. Для Серла и общепринятой точки зрения в целом конститутивные правила объясняют закономерностей поведения, поскольку правила, представленные в когнитивной системе индивидуумов , управляют языковым поведением.
Изучение языка основано на модели обучения шахматам, где человек начинает с изучения основных правил, определяющих допустимые ходы, в то время как эколого-активный подход рассматривает изучение языка как развитие коммуникативных навыков, которые изначально просто регулируются шаблонами.С эколого-активной точки зрения регулярности позволяют первоначально формулировать правила, что, в свою очередь, может объяснить, как некоторые аспекты этих закономерностей приобретают нормативную силу по мере того, как они навязываются на практике, что приводит к следованию правилам, а не к поведению, управляемому шаблонами. Таким образом, различая поведение, управляемое образцом, и поведение, следующее правилам, мы можем объяснить, как ребенок постепенно входит в языковое сообщество, как говорит Рид (1995, стр. 2), «сначала как маргинальный, а затем как центральный член».
Как утверждал Дэвидсон (1986), интерпретация конкретного ситуативного языкового поведения не может быть сведена к (знанию) правил использования языковых форм.
Понимание того, что кто-то говорит, — это всегда ситуативное дело, и оно опирается как на наше знание мира, так и на наше лингвистическое знание — вывод, стирающий границы между лингвистическим и нелингвистическим знанием. Процесс распознавания закономерностей и нормативного закрепления этих закономерностей как правил не приводит к негибкому репертуару лингвистических средств, которые были бы совершенно непригодны для использования, поскольку не имели бы возможности адаптироваться к конкретным ситуациям.Таким образом, формулировка правил и критериев их применения никогда не бывает завершенной, а остается предметом постоянного определения и (повторных) переговоров (ср. Di Paolo et al. 2018).
Рассматриваемые с этой точки зрения, лингвистические правила и критерии их применения , а не определяют или управляют языковым поведением. Pace Searle, наша языковая деятельность, таким образом, не определяется правилами, как игра в шахматы определяется правилами (ср. Love 1999). Если вы не соблюдаете правила шахмат, т.е.ж., делая диагональный ход ладьей, вы в важном смысле не играете в шахматы. Но в языке это не так. Вместо этого на первом месте как в онтогенетической, так и в социогенетической временной шкале стоят общие формы регулярного коммуникативного поведения, которые можно понять с точки зрения действий внимания. Какие правила применяются в том или ином конкретном контексте, решают сами участники. Например, речевое поведение людей в целом соответствует некоторым правилам грамматики. Однако в условиях сильного стресса или для комедийного эффекта кто-то может прибегнуть к отдельным словам для общения.Хотя это нарушает правила грамматики, это не означает, что его поведение больше не является лингвистическим. Другие примеры включают использование слова по-новому, тем самым нарушая привычное употребление, придумывая новые слова, нарушая правила правописания в текстовой речи, произнося слово странным образом, изобретая новое слово на месте, комбинируя слова из разных языков. в одном предложении или испортить оборот речи.
Поэтому я предлагаю понимать правила как регулятивные ресурсы , с помощью которых люди могут регулировать свое коммуникативное взаимодействие.Возможно, это очевидно применительно к обучающим ситуациям, т.е. в институциональном языковом образовании. Но вне обучающих ситуаций, если ситуация того требует, обращение к сформулированным правилам предоставляет участникам способы решения проблем в общении и согласования коммуникативного значения высказываний в развертывающемся разговоре. Здесь важно увидеть, что рефлексивные навыки второго порядка, которым мы учимся, чтобы ориентироваться в нормативности языка, представляют собой практические навыки , направленные на координацию нашего поведения с другими.Возьмите за правило давать обещания. В повседневных обстоятельствах людей не интересует метафизика обещаний. Но их интересует, искренне ли кто-то дал обещание, сдержит ли он свое обещание и что влечет за собой выполнение обещания.
Следовательно, мы можем сравнить лингвистические правила с правилами дорожного движения (ср. Wittgenstein 1967, §440; ср. Edwards 1997). Правила дорожного движения нормативно регулируют поведение людей, участвующих в дорожном движении, и люди часто действуют в соответствии с правилами дорожного движения, потому что они были обучены этому.В то же время правила дорожного движения не определяют и не регулируют действия людей в пробках. Человек может решить игнорировать правила дорожного движения, потому что опаздывает, или получить удовольствие от звука двигателя, который издает 150 км/ч. В случае нарушения правил дорожного движения, скажем, дорожно-транспортного происшествия, можно ссылаться на правила, чтобы установить, кто виноват — «Вы должны были уступить дорогу!» — и, таким образом, их можно использовать для определения ответственности. При отсутствии правил дорожного движения такое решение не может быть вынесено. В своем примере использования правила «движение по правой стороне дороги» в качестве регулирующего правила Серл заметил, что деятельность вождения не зависит от правила.И в некотором смысле мы могли бы иметь форму вождения без правил дорожного движения. Но эта практика сильно отличалась бы от дорожного движения в том виде, в каком мы его знаем. Хотя, следовательно, верно, что движение без правил дорожного движения могло бы существовать, добавление регулятивных правил вводит в движение нормативное измерение, которого в противном случае оно не имело бы. Другими словами, в то время как трафик не состоит из правил, а лишь регулируется ими, трафик qua нормативной деятельности есть , состоящий из правил.
То же самое и с языком. Коммуникативное поведение qua поведение, управляемое паттерном первого порядка, определяется не правилами, а нормативностью языка . Именно добавление регулятивных правил, т. е. рефлексивное распознавание закономерностей и использование этого рефлексивного распознания для определения критериев и стандартов правильности, уместности или адекватности, превращает наше коммуникативное поведение в нормативную практику.
До сих пор мы подходили к возражению о регрессе на онтогенетических временных шкалах.В этот момент можно было бы возразить, что возражение регресса вернется в социогенетическую временную шкалу. Однако объяснение, разработанное в этой статье, позволяет нам рассказать историю и в социогенетических временных масштабах. В частности, мы можем представить себе, что чистое коммуникативное паттерн-управляемое поведение первого порядка, понимаемое в терминах действий внимания, может постепенно трансформироваться в нормативное поведение посредством поэтапного развития рефлексивных навыков. Примером этого чистого коммуникативного поведения первого порядка, управляемого паттерном, являются тревожные крики верветок (Manser 2013; Seyfarth et al.1980). Проведение различия между поведением, управляемым образцом, и поведением, которое следует правилам, в сочетании с экологически-инактивными теоретическими инструментами для объяснения такого поведения, управляемого образцом, означает, что рассказ такой истории в принципе возможен.
В этот момент можно задаться вопросом, является ли это управляемое исключительно паттерном поведение «языком» или же нормативность, обеспечиваемая рефлексивными навыками второго порядка, необходима для того, чтобы назвать поведение лингвистическим. Здесь я согласен с Любовью (2017, с.7), который утверждает, что вопрос о том, где «мы проводим черту между лингвистическим и нелингвистическим, если она вообще нужна, не представляет интереса». коммуникативное поведение первого порядка и очень сложное использование языка философами, понимая как с точки зрения действий внимания, но также показывает преобразующий потенциал рефлексивных навыков второго порядка.
“Юридический голос литературы – On_Culture 03” (2017)
1_Introduction
Важнейшим фактом права является то, что люди подлежат представительству.
Эта цитата французского историка права и психоаналитика Пьера Лежандра содержит наиболее важные элементы его уникального подхода к отношениям между правом, эстетикой и субъектом. Согласно Лежандру, правовая система культуры может быть эффективной только в том случае, если она основана на эстетическом фундаменте, иными словами, если «музыка, […] стихи, […] хореография и ритуалы» устанавливают сферу, представляющую происхождение права. , то есть сделать его видимым и озвученным и, таким образом, казаться действительным и законным.В то же время именно это взаимодействие эстетики и закона, по его мнению, позволяет субъектам придерживаться системы культуры: предлагая образы и слова, субъекты могут относиться к ней как в иррациональном, так и в рациональном измерении. своего бытия они оказываются представленными в культурной системе и, таким образом, получают возможность конституировать свою культурно-специфическую идентичность.
В дальнейшем я хотел бы утверждать, что литература играет решающую роль в отношении этого взаимодействия права и эстетики.Это, я утверждаю, обусловлено, с одной стороны, характером литературы, в которой есть как раз те структуры, которые, по Лежандру, составляют основу как правовой системы культуры, так и человеческой субъективности: нормативная установка релятивности — здесь Священное Писание — и царство культурно-специфических образов — здесь: те образы, скрытые в тексте, которые оживают внутри читающего субъекта. Во время акта чтения читатель оказывается обращенным к себе в обоих измерениях, которые помещают его или его в нормативную систему культуры; более того, обращаясь к царству образов внутри читателя и таким образом связывая его с культурными образами, литература обосновывает то самое эстетическое измерение, на которое, по Лежандру, ссылается право ради его достоверности.Это способствует формированию основы того, что он называет Ссылкой , и в то же время укрепляет привязанность субъектов к нему.
Чтобы подтвердить эту гипотезу, я обрисую основные черты культурной антропологии Лежандра, которую он называет догматической по двум причинам: во-первых, чтобы указать на тот факт, что конечная легитимация культуры есть и должна быть инсценирована. как бесспорный, чтобы скрыть тот факт, что это всего лишь trompe l’oeil; и, во-вторых, потому, что установление этого предельного легитимирующего существа достигается эстетическими средствами — в смысле второго семантического поля слова догма, а именно «дани, украшения и украшения».На втором этапе я обращу внимание на роль литературы в эстетическом производстве данной культуры и поставлю этот процесс на фоне теоретического подхода Лежандра; более конкретно, я свяжу роль литературы с его концепциями инаковости и репрезентации, его идентификацией функции так называемого интерпретатора , а также с его вниманием к понятию текста. Развиваемая здесь гипотеза об освободительной и нормативной силе литературы выходит за рамки Лежандра.Это будет проверено с использованием особой концепции «свидетеля», которую я разработаю посредством сочетания аспектов как юридического, так и литературного контекстов свидетельских показаний, чтобы затем изучить способность литературы отменить закон . Четвертый и последний раздел этого эссе посвящен демонстрации этого подхода в анализе рассказа «Песочный человек » Э.Т.А. Хоффманн. На мой взгляд, как часть литературы в жанре фэнтези, явной целью которой является сделать так, чтобы читатель не мог отличить вымысел от реальности, этот рассказ особенно подходит для анализа, который я предприму: «Напряжение между открытостью и мистификацией, », который часто называют причиной непреходящего увлечения Песочный человек , особенно вдохновляющим образом затрагивает догмато-антропологическую концептуализацию отношений между вымыслом и реальностью или между нормативным и эстетическим вымыслом.
2_Основные принципы догматической антропологии: инаковость и репрезентация – зеркальная парадигма
Человек – существо законное – a homo iuridicus . Это основное положение догматической антропологии Лежандра, и, по Лежандру, человек знакомится с законом через три различных элемента, составляющих «человеческий материал»: слово, образ и тело. Здесь становится очевидным интеллектуальный долг Лежандра перед Лаканом, поскольку он опирается на парадигму зеркала последнего, чтобы объяснить, как это введение в закон происходит через два шага в начале человеческой жизни: первый взгляд ребенка в зеркало, включающий, согласно для Лакана, идентификационное допущение «полной формы тела», отраженной в зеркале, и момент овладения языком.
Для Лежандра эти два момента особенно значимы, поскольку они оба способствуют созданию и принятию нормативных отношений, которые в конечном счете доказывают, что для него составляют основную структуру нормативной системы культуры вообще: отношения между ребенком и его зеркальным отражением; и отношения между словом и вещью, означающим и означаемым. Чтобы показать, в какой степени логика этих отношений служит основой для лежандровской концепции институциональной системы культуры, я сначала немного остановлюсь на положении Лакана.
Лакан, в частности, обратил внимание на отношения между ребенком и его изображением в зеркале как на отношения, имеющие фундаментальное значение для конституции субъекта. Лакан объясняет, что момент самоидентификации также влечет за собой дистанцирование: ребенок, смотрящий в зеркало, должен признать, что то, что он видит в зеркале, то есть нечто внешнее по отношению к себе, есть он сам. Поэтому становится крайне важным преодолеть это расстояние, расстояние, которое обязательно подразумевает хаотическое и тревожное измерение.Согласно Лакану, это соединение достигается благодаря вмешательству родительского Третьего, «который помогает ребенку» и подтверждает, что то, что видит ребенок, действительно является им самим: Да, это вы .
Однако в интерпретации Лежандра этот момент выходит за рамки чисто семейной динамики формирования субъекта. С одной стороны, через процесс языкового подтверждения ребенок входит в язык — первичную нормативную систему культуры. С другой стороны, субъект никогда не бывает просто «ты» или «я»; это всегда «сын» или «дочь», «ученик» и «член клуба» и т. д.Таким образом, первый взгляд в зеркало является также моментом, когда субъект вступает в институциональный порядок. Следуя римской формуле «vitam instituere», Лежандр называет этот момент институциональным установлением жизни или «вторым рождением». Отношение ребенка к самому себе, а вместе с тем и та «бездна», которая разверзается в основе этого отношения, тем самым встраиваются в нормативные институциональные структуры культуры. Таким образом, с точки зрения Лежандра, это первичное отношение субъекта к своему зеркальному отражению можно рассматривать как план всех институционально связанных положений субъекта в обществе, ролей и масок, которые ему предлагают или навязывают культурные институты в период его существования. продолжительность жизни.
Но возникает вопрос, кто или что выступает в этих последующих отношениях как Третье, то есть как свидетель, который подтверждает и легитимирует. Проблема необходимости гаранта на культурном уровне становится особенно очевидной применительно к языку: кто или что может подтвердить, что связь между словом и вещью «истинна» и действительна, и что все, что представляется как данность, норма правда?
Ясно, что бездна также лежит в основе нормативности языка, бездна случайности, бездна, которая, по Лежандру, лежит в основе всех нормативных отношений в культуре точно так же, как она лежит в основе отношения индивида к самому себе в зеркале.Эта пропасть должна быть заполнена или переброшена таким образом, чтобы легитимировать всю институциональную сеть отношений и верований в данной культуре. Культура, с точки зрения Лежандра, представляет собой политогенетически сложившееся сообщество, основанное на общих «основополагающих образах» и геоисторически специфическом обращении с « антропологическим материалом » — и именно в свете этой логики он утверждает, что каждая культура нуждается в установить третью точку авторитета с помощью воображаемых и языковых средств, которая удовлетворяет эту потребность в соединении.Другими словами, это подтверждает, удостоверяет и наделяет культуру силой как в ее идентичности, так и в функции той же самой культуры по подтверждению, аттестации и аутентификации всех присущих ей отношений. В этом контексте Лежандр развивает концепцию Reference .
Он объясняет, что каждая культура создает фикцию такой третьей сущности, Отсылки, , в отношении которой она может утверждать, что ее нормативные установки, ее институты, законы и определения являются «истинными» и действительными.В случае «западной культуры», например, нормативные установки отсылают, ради их легитимации, к Богу, Государству или Людям и т. д. Таким образом, Референция является абстрактным, метафизическим понятием, во имя которым культура говорит и подтверждает свою собственную идентичность, а также идентичность своих субъектов. Это авторитет, выносящий приговор, способный говорить культурное «Да, это ты», и тем самым в последней инстанции выполняющий функцию последнего гаранта культуры.Однако она способна эффективно выполнять эту функцию только тогда, когда субъекты культуры верят в нее, то есть привязаны к ней также через иррациональное измерение, на котором покоится их собственная субъектная структура. Для этого культура должна сделать этот авторитет видимым, говорящим и вызывающим любовь, и она делает это, используя эстетику, т.е. означает «изготовить связь между внутренним фантастическим измерением, мечтами и фантазмами, и миром материальности вещей, в котором каждый человек должен жить.Именно в этом качестве эстетические продукты, с точки зрения Лежандра, способны обращаться к царству желания, любви и т. д. в предметах и, таким образом, направлять их в направлении Референции. Таким образом, они обнаруживаются как существенная предпосылка силы, с которой утверждается действительность права.
Помимо инаковости, вытекающей из переноса логики зеркала на культурный уровень, Лежандр находит репрезентацию, неразрывно переплетенную с инаковостью, как центральную логику структуры человеческого существования в культуре.Формулой во имя он ссылается, с одной стороны, на юридическое представительство, т. е. на деятельность, которую он понимает как существенную как для индивидуальной, так и для культурной речи, или структуры идентичности: по его мнению, «наиболее абстрактное Идея закона есть идея представления самого себя. Кто-то другой говорит вместо меня, представляет меня, и то, что говорится, — это все еще я». С другой стороны, за понятием «изображение» скрывается смысл идеи или изображения, т. е. изобразительного изображения идеи или предмета.Таким образом, с точки зрения Лежандра, эти два семантических поля становятся единым, когда дело доходит до поддержки (основанной на инаковости) конструкции идентичности как лингвистически, так и изобразительно: «Образы существуют только в том случае, если они лингвистически аутентифицированы, зеркала должны говорить в для того, чтобы иметь возможность отражать достоверно». Положение субъекта в нормативном правопорядке, опосредованном для него языком, не может обойтись без подкрепления через образы, и наоборот. Организовать эту связь и является задачей закона.По этому поводу Питер Гудрич говорит:
Субъект придерживается […] системы образов ( systema Simulationis ), и в своей роли вступительной речи закон является средством, через которое субъект видит в образ — институциональная или политическая судьба души: быть субъектом — значит, в классических терминах, становиться маской, тенью тени, мимолетным симулякром или образом среди образов.
Эта институциональная маска привязывает субъекта к самому себе и, в то же время, к Ссылке культуры; и, таким образом, идентичность субъекта оказывается треугольно структурированной.Бездна, появляющаяся как в зеркале, так и в языке, заполняется культурой, видимым и говорящим Третьим, который в своей аутентифицирующей функции становится необходимым для конституирования субъективности.
Интерпретаторы
Согласно Лежандру, установление и посредничество этого метафизического авторитета, Великого Третьего, является задачей так называемых толкователей, которые, используя образы и слова, разыгрывают «театр привязанности», как объясняет Гудрич. Таким образом, культура — это «проблема маски, роли или идентичности, которая связывает человека с законом.Согласно Лежандру, эта задача толкования традиционно решалась юристами римско-христианской традиции Запада. Так, как Гудрич истолковывает Лежандра: «Функция толкователя, юриста заключалась и остается в том, чтобы сделать правду видимой […], создать образ того, что само по себе нельзя было увидеть».
Однако, согласно Лежандру, художники тоже играют решающую роль, когда дело доходит до осязания треугольности человеческого существования: искусство, в понимании Лежандра, является средством, с помощью которого общество реализует «структурное ограничение […] ». принимая невыразимое »; признание, которое обеспечивается работой художников, способных ощутить природу этого первоисточника культурной идентичности и выразить ее в своем творчестве.В силу своей работы, посредством своего «поэтического прославления Референции», они вносят свой вклад в «социальную инсценировку основ образа и языка». Говоря в зеркально-логическом плане: художественно воспроизводя мир, эстетические продукты не только обеспечивают институциональную систему культуры достаточным зеркальным материалом, но и служат «защитной стеной» в противостоянии субъектов культуры с миром, в крайнем случае с миром. пропасть.
Текст как изобразительный монтаж
Если теперь спросить, какую роль могла бы сыграть литература в предложенном здесь определении эстетики, то в центре внимания окажется обращение Лежандра с концепцией эмблем.Ссылаясь на геральдическую традицию и использование юридических эмблем, Лежандр указывает на силу взаимодействия между словом и изображением, которое использовалось в праве и посредством которого, по его словам, «указывается» действительно пустое место и, таким образом, « населен». Другими словами, следуя логике треугольности, слово и изображение отсылают в теле эмблематического текста к сакральному месту, которое служит Референтом . Именно в игре слова и образа эмблематическое текстуальное тело не только репрезентирует и включает в себя закон, но также говорит — в смысле зеркальной логики — с иррациональным измерением внутри субъектов, «вызывает их любовь» и тем самым инсценирует ту же динамику, что и противостояние испытуемых с «образом себя, [который] появляется в зеркале.
На основе этой эмблематической логики Лежандр начинает концептуализировать текст как изобразительно-монтажный подход, существенный для моей гипотезы о юридическом голосе литературы. На примере технологии печати Лежандр проводит аналогию между «отношением зеркального отображения письма и бумаги» и отношением между текстом и читателем. В этой перспективе «печатная страница», как и изображение, интегрируется в зеркальную структуру, противостоя читателю так, как если бы она занимала «место другого, кто в зеркале — это я.Соответственно, именно через противостояние с печатным текстом загорается «фундаментальное как бы » — носитель человеческого существования, которому подчинены «все формы искусства». Таким образом, встреча с печатной страницей затрагивает все три направления вышеупомянутой конструкции идентичности — слово, образ и тело. По аналогии с зеркальным опытом он мобилизует как символический, так и воображаемый порядки культуры и, таким образом, создает постижимое тело репрезентации.
Но как это взаимодействие эстетики и нормативности работает в контексте художественного текста, т. е. в какой мере художественный текст способен мобилизовать нормативность?
3_Литература как нормативная сущность
Повторяю, для субъекта задача эстетики влечет за собой «укрощение внутренней вселенной, хаоса, которому неведом принцип непротиворечия», самый основной принцип, который закон, наоборот, , основано на. Право в этом смысле является средством обеспечения обособленности субъекта: (лингвистически) наделяя субъектов определенным гражданским статусом, оно предлагает им маску и роль, место в институциональной системе.Благодаря этой институциональной атрибуции субъект конституирует свою идентичность и переживает себя как часть «закона, который выходит за его пределы». Закон есть средство «вводить ограничения» в общество, не только запрещая субъекту сливаться с собственным образом себя, чувствовать себя всемогущим, создавать свою собственную систему значений и смыслов; но также путем включения ограничений человеческой природы в связную систему значений, разделяемых с другими, в систему рациональности — и в этом она обязательно опирается на эстетику, т.е.г. правовые ритуалы и образы, формирующие институты культуры.
Искусство, напротив, обращаясь непосредственно к той области внутри субъекта, которая является местом нарциссического желания, желание преодолеть разделение напоминает нам о фиктивной основе тех институтов и нормативных установок, которая является результатом самого факта их зависимость от эстетики. Он напоминает нам о «наших невыразимых узах, о тех нитях вымысла, посредством которых институты держатся вместе.В то же время это способствует их легитимности и обоснованности. Интегрируясь в зеркальную логику, она предлагает образы и слова для репрезентации Референции на институционально-социальном уровне и, таким образом, занимает измерение жуткого и невыразимого, открывающееся в момент взгляда индивидуума в зеркало:
Мы переживаем всемогущество эстетического, не замечая его: оно основано на вере в образы. Снова и снова мы сталкиваемся с экстраординарными измерениями зеркальной догмы.Тот, кто создает эстетическое произведение, участвует в социальном маневрировании зеркалом и тем самым в контроле идентичности на культурной сцене. Искусство — это предложение идентификации, а не теоретическое заключение. Начиная со стадии, имеющей разделяющую функцию, подобно зеркалу, оно обращается к Нарциссу внутри каждого из нас, и делает это в символическом модусе.
Благодаря своей письменной природе литература занимает особое место в эстетическом производстве культуры.Основываясь на описанной выше зеркальной логике, письмо инсценирует эстетическое повторение взгляда в зеркало. Основанное по существу на языково-нормативных структурах инаковости, оно ставит себя на место Другого, в котором читающий субъект может узнавать себя и, таким образом, чувствовать себя утвердившимся в своей идентичности. Литературный текст, таким образом, становится культурно специфическим средством для процесса индивидуальной идентификации и, учитывая его неизбежную связь с культурным порядком образов и дискурса, он подтверждает — посредством акта чтения — вписывание субъекта в порядок референции.
Поскольку сам писатель в равной степени институционально включен в порядок референции, художественный текст можно рассматривать прежде всего как прямое выражение референции, а значит, и нормативного порядка культуры. И слово, и образ отражают структуру культуры, т. е. не только ее языково-нормативную структуру, которая институционально встраивает субъекта в культуру, но и ту завесу, которой он фиктивно-образно прикрывает бездну, чтобы обеспечить мнимую привязанность субъектов. (и их желание) к Ссылке.
Однако, как указывает Лежандр, говоря о Бургосе, эстетическое производство никогда не бывает «рабским воспроизведением закона». Литературно-поэтический вымысел не только встроен в нормативный порядок референции, но и играет существенную роль в формировании структуры эстетической основы нормативности, благодаря своей способности создавать «дополнительную реальность». Он делает это посредством измерения, которое Лежандр называет «изнанкой» культуры. Подобно индивидуальному бессознательному, эта нижняя сторона есть невидимое, иррациональное измерение культуры, которое возникает в попытке преодолеть бездну человеческого существования, находит свое культурно-специфическое выражение в эстетике и наделяет зримый, рациональный конструкт общества более глубоким смыслом. с «налетом человечности», тем самым гарантируя приверженность субъектов системе.Литература, как поясняет Шмитц-Эманс, обладает потенциалом раскрывать невидимое «за видимым», т. е. «приводить […] в сознание в настоящем то, чего нет». Однако эта способность, согласно изложенной здесь логике, выходит далеко за рамки «галлюцинаторно-вызывающего» характера, с которым ее обычно связывают.
С точки зрения структуры литературное произведение может быть описано как взаимодействие слова и образа, символического и воображаемого в письменной части текста.Таким образом, он сталкивается с читателем как поддерживаемая языком и культурно аутентичная форма идентификации. Таким образом, в конечном итоге литература рефлексирует над структурой идентичности, создающей основания культуры, т. е. над структурой той фикции, которая, как во имя , лежит за культурой, конституирующей эстетическое производство и нормативный порядок. Таким образом, он инсценирует структуру гиперзеркала, в которое смотрит монументальный субъект культуры, чтобы конституировать свою собственную идентичность.Таким образом, не-настоящее, которое мы осознаем в настоящем, достигает такого измерения, которое даже выходит за пределы вымысла, до уровня за пределами вымысла, т. е. в бездну человеческого существования . Таким образом, он в конечном итоге достигает царства, которое является хаотической основой человеческого порядка. Литературное словесно-образное произведение искусства как «управляемая правилами сущность», таким образом, позволяет «познать то, что выходит за пределы всякого порядка». С точки зрения Лежандра, здесь можно пережить структуру Референции в смысле той трансцендентности, которую Жерар Роле описывает как «загадочную и хаотичную» и которая, тем не менее, покоится у истоков культурного порядка.Как неизреченный авторитет Референция гарантирует репрезентативную логику языка, как хаотическая — порядок культуры.
Это та область, где, по словам Лежандра, не действует «принцип непротиворечия»; а именно «бессознательная стадия субъекта») и где правит (не)порядок желания. Именно там берет свое начало привязанность субъекта к образу. Его внутренние силы должны быть укрощены или ограждены как на культурном уровне, так и в литературном контексте, чтобы это не угрожало существованию (читающих) субъектов культуры, как в случае с Нарциссом, который влюбился в себя. -образ, лишенный сущности, которая могла бы обеспечить и опосредовать разделение между собой и своим зеркальным представлением.Таким образом, из надежной защиты своей письменности, т. е. нормативной структуры языка, а также институционально-нормативно положенной структуры литературных категорий, художественный текст формулирует ту сущность, которая скрывает бездну культуры в своих словесных образах. Однако в то же время как «окно в хаос» оно указывает за бездну, на место своего происхождения, ту область, из которой возникает нормативный порядок, принцип референции, делающий разум возможным.
Литература характеризуется нормативным использованием своей структуры слово-образ-тело на службе художественной литературы.Это эстетическая среда, способная инсценировать диалектику между бесформенностью и формой; это происходит не только структурно и внутренне внутри текста, но и через встречу с читателем. У него есть способность открывать клапаны и, таким образом, высвобождать силу чувствовать границы. Как ключевой представитель инаковости, он принимает во внимание царство, где нормативность и хаос сливаются друг с другом, образуя культуру, царство, где то, «что выходит за пределы всякого порядка», становится источником порядка.Благодаря тому, что она структурно связана с порядком, который она же сама создала, и благодаря своему особому положению, литература, таким образом, становится точкой, в которой возникает диалектика между конституированием Референции и ее субъектами. Отношение между словом, образом, телом субъекта и исходным словом, образом, телом Референта проходит через треугольность слова, образа, тела художественного текста; последний, таким образом, становится горящей линзой в положении зеркала, сила которого может действовать в обоих направлениях.Таким образом, литература, с одной стороны, способна обеспечить субъекту его включенность в нормативный порядок референции; с другой стороны, он способен создать момент, когда читатель может получить прямой доступ к логике ссылки. Давая голос хаосу, художественный текст тем самым провоцирует в читателе проблеск освобождающей возможности дестабилизировать Референцию.
На основе названных структур могу в качестве исходного вывода предложить следующий тезис: литература необходима для того, чтобы связать субъекта с догматически инсценированным законом культуры.Там, где право, как было упомянуто выше, гарантирует зеркальное разделение и нуждается для своей действенности в сокрытии фикциональности своей основы, литература воплощает как нормативную необходимость , так и лежащую под ней эстетическую фикциональность. В своем столкновении с читающим субъектом оно связывает последнего в своей речи, зеркальном отражении и желании с тем измерением, которое оно инсценировало и из которого берет начало право. Таким образом, Homo iuridicus всегда имплицитно оказывается homo literaricus .
4_Структуры свидетельских показаний
Если мы хотим далее исследовать освободительную силу литературы, то есть ее способность временно «отменять» закон и ее эффективность в разоблачении его вымышленных основ, необходимо исследовать то, что, согласно Согласно Лежандру, фундаментальная структура порядка культуры, субъективности и человеческого существования вообще, а именно треугольность, действительность которой, как было показано, в равной степени распространяется на отношения между литературой и субъектом, а также между субъектом. и ссылка.В этом контексте активной, мощно действенной роли литературы понятие свидетеля особенно актуально. Это относится не только к юридическому и литературному контексту, но и к логике зеркала и, следовательно, к фундаментальной парадигме теории Лежандра.
Чтобы понять суть концепции свидетеля, которую я хочу использовать в своем анализе роли литературы в отношении права, позвольте мне сначала обратиться к традиционной модели свидетельских показаний в суде. Согласно Сибилле Шмитт, свидетельские показания в суде традиционно характеризовались « диадной структурой ».Таким образом, релятивность раскрывается как фундаментальный структурный элемент свидетельских показаний: для того, чтобы то, что наблюдалось, было признано свидетелем истинным, необходимо другое лицо; это гарант, ручающийся как за истинность наблюдения, так и за компетентность свидетеля.
Сложность отношений между свидетелем и поручителем далее исследуется Шмиттом, который объясняет, что «всегда остается непреодолимая пропасть между свидетелем и слушателем.Валидация засвидетельствованного зиждется на принятии чего-то чуждого, неосязаемого, хаотического элемента, который посредством соглашения свидетеля и гаранта интегрируется в смысловую структуру. В конечном счете речь идет о том, становится ли элемент объектом свидетельства или только возникает как таковой. Таким образом, диадическая структура оказывается в итоге треугольным созвездием. Любое суждение о компетентности и правдивости свидетеля должно основываться на том элементе, который вносит нечто чуждое в отношения между свидетелем и поручителем.
В очень похожем ключе литературоведение утверждает логику, которая напоминает нам логику между свидетелем и гарантом для описания отношений между текстом и читателем или автором и читателем. Как пишет Вальтер Шмитц, «читатель, ручающийся за свидетельское письмо, сам вызывается в качестве свидетеля», другими словами, письменный текст возникает как литературный — вымышленный или фактический — текст только при встрече с читатель, который становится свидетелем вымышленных или фактических показаний автора.
В соответствии с этой аналогией подходы, которые разрабатываются применительно к художественным и автобиографическим текстам в контексте как юридических, так и литературных исследований, отражают логику, подобную той, которую Лежандр описывает как относящуюся к отношениям между субъектами и культурой. Таким образом, в отношении вопроса о вымышленности или подлинности текстов, рассматриваемых в правовом контексте, соответствующее решение обычно опирается на «молчаливое понимание» между автором и читателем, «что текст приостановлен [или не приостановлен] из требование проверяемости.Точно так же и в отношении теории литературы Вольфганг Изер говорит о «договоре между автором и читателем», который, по его мнению, возможен только благодаря специфическим и «исторически меняющимся» сигналам внутри текста, которые «обозначают, что [литературное текст] является вымышленным». В обоих случаях, т. е. в случае юридически подтвержденных показаний и в случае вымышленного производства, решение за или против подлинности или вымысла зависит от взаимодействия между автором и читателем, которые, по их соглашению, ссылаются и подтверждают конкретную структуру. смысла.
Это в точности соответствует лежандровской концепции отношения субъекта к самому себе и к своей культуре: субъект всегда проверяется как истинный или подтверждается вмешательством третьего лица в качестве гаранта и, таким образом, в конечном итоге Референцией как гарантом всего культурного система. В то же время взрывной потенциал этого процесса обеспечения и легитимации становится тем более очевидным, когда мы вспоминаем, что авторитет, представляющий систему референции в культуре и решающий вопрос об истинности или фиктивности ее юридических и эстетических элементов, должен сам восприниматься как вымышленное, то есть как сущность, созданная мифологическими и эстетическими средствами.Ввиду этого, то есть ввиду понимания культуры как эстетического воплощения нормативного порядка, узаконенного именем фиктивного авторитета, в конечном итоге было бы логично различать фикцию, считающуюся нормативной, т.е. как действительный, данный или истинный, и вымысел, который является эстетическим или отвергается как бредовый, вместо того, чтобы проводить различие между вымыслом и реальностью.
Принимая это во внимание и принимая во внимание гипотезу о том, что основания права и субъективности должны представляться в эстетических терминах, роль литературы оказывается соответственно встроенной в логику свидетельства .И все же в силу своей функции, с одной стороны, выступать в качестве свидетеля, то есть в качестве посредника, одновременно порождающего Отношение и свидетельствующего о нем, а с другой стороны, отражающего отношения между субъектами и культурой, Предлагая культурно-специфические слова и образы, через которые субъект узнает себя и свое положение в культуре, литература при определенных обстоятельствах способна обнажить ненадежность основополагающих легитимирующих структур культуры: подрывая свою функцию свидетеля, разрушая нормативные литературные структур, обнажая случайность привычной игры слов и образов, он способен побудить своих читателей подвергнуть сомнению предлагаемую ему мизансцену мизансцены , причем не только литературную, но и культура и ее нормативность.
5_Пример: E.T.A. Гофмана
Песочный человекЧтобы проиллюстрировать этот процесс, я теперь обращусь к исследованию рассказа Песочный человек Э.Т.А. Хоффманн. Во-первых, автор рассказа Э.Т.А. Гофмана, который оказывается интерпретатором особого рода с точки зрения догматической антропологии. Он выступил как «универсально одаренный художник, музыкант, юрист и писатель, чьи фантастические рассказы и романтические литературные сказки оказали решающее влияние на мировую литературу.Таким образом, в соответствии с моим предыдущим аргументом, он является толкователем как в юридическом, так и в эстетическом смысле этого термина.
Во-вторых, упомянутое выше «напряжение между открытостью и мистификацией») делает этот рассказ особенно интересным для догматико-антропологического анализа, поскольку он, как фантастическая повесть, относится к романтической эпохе: присмотревшись повнимательнее, мы находим что догмато-антропологический подход Лежандра демонстрирует близость к романтизму и его существенному предположению о том, что «реальность не глубже кожи, а под ней находится мир, который может быть сформирован человеческими желаниями» — идея, которую мы находим и в теории Лежандра, однако с более конкретным отношением к праву в том, что именно этот внутренний мир, по его мнению, формирует видимую реальность, закон и, следовательно, культурную систему.И именно идея фантазии как «высвобожденного романтизма» показывает, почему фантастическая история, такая как «Песочный человек», , представляет особый интерес для утверждения, что литература не только выполняет чисто рефлексивную, усиливающую референцию функцию, но и может достигать цели. беспокоить или подвергать сомнению его фундаментальные структуры. На то, что здесь дело обстоит именно так, указывает лишь тот факт, что Песочный человек сохранил свое значение и продолжает вызывать множество противоречивых интерпретаций: последние годы как эта ночная пьеса, мало ценившаяся ни самим Гофманом, ни его современниками, от Жана Поля до Людвига Тика.
Для начала я хотел бы дать лишь краткий набросок сюжета: Э.Т.А. Романтическая сказка Гофмана «Песочный человек » была впервые опубликована в 1816 году в сборнике «Ночные пьесы». В нем рассказывается о студенте Натаниэле и его встрече с песчаным человеком или предполагаемыми двойниками последнего. В контексте переписки между Натанаэлем и его друзьями, братом и сестрой Лотаром и Кларой, Нафанаил дает ретроспективный отчет об эпизоде из своего детства, когда он стал жертвой физического насилия со стороны адвоката Коппелиуса, которого он называет Дрема.Эта ситуация составляет фон переживаний взрослого Натанаэля, в ходе которых песчаный человек снова встречается с ним в других обличьях. Когда Клара в своем ответе на первое письмо Натанаэля оспаривает его взгляд на вещи как на суеверную веру в привидения и как на продукт патологического психического состояния, Натанаэль настаивает на реальности событий. Последующее развитие Нафанаила описывается преимущественно с (вымышленной) авторской точки зрения в повествовании от первого лица, обращенном к читателю.В конечном счете, именно читатель должен высказать свое суждение о справедливости утверждений Нафанаила. Однако из-за отсутствия какой-либо однозначной системы отсчета определенное суждение оказывается невозможным. История заканчивается тем, что Натанаэль прыгает насмерть с башни.
В центре внимания для целей предпринятого здесь исследования находится колебание между подлинностью (или реальностью) и вымыслом; это ставит читателя перед решением, которое практически невозможно принять.Соответственно, в данном контексте особое значение имеет вопрос об отношениях между текстом и читателем — отношениях, обычная структура которых нарушается «тревожным авторитетом» повествователя от первого лица. Непосредственно обращаясь к читателю в рамках текста, этот рассказчик как бы разрывает «замкнутость текста […], ибо читатель находится вне его. Но когда к нему обращается рассказчик, он в художественном произведении оказывается внутри него; читатель, читающий текст, встречает в тексте самого себя, он становится как бы застигнутым в акте чтения.Это впечатление усиливается требованием, чтобы читатель стал свидетелем или, вернее, гарантом подтверждения увиденного:
Может быть, дорогой читатель, ты тогда поверишь, что нет ничего страннее и безумнее реальной жизни; которую поэт может уловить лишь в виде тусклого отражения в тускло начищенном зеркале.
По мере того, как читатель наблюдает за тем, как она читает, зеркальное отношение между текстом и объясняемым читателем умножается, как в зеркальном зале.Художественно-эстетическое полотно, которое задает текст, отражает рефлексию читателя обратно к себе самому; через игру зеркал читатель наблюдает за собой, пытающимся судить об иллюзии и вымысле, и, таким образом, занимает положение где-то между реальностью и вымыслом. При встрече с текстом читателю представляется его или его собственная позиция по отношению к литературе, о которой он или он обычно не знает: это позиция свидетеля в порядке нормативности, основанной на завуалированном вымысле. , благодаря чьему доверию к свидетельству (художественного и юридического) толкователя построение и поддержание Ссылки становится возможным в первую очередь.Это умножение зеркал доводит зеркальные отношения до крайности, так что «как если бы» становится неустойчивым. Текст, который должен встречаться с читателем как знающий, т. е. как свидетельствующий, и в то же время подтверждающий его привязанность к Справочнику, отказывается быть зафиксированным в смысловых рамках. Вместо этого он, скорее, отражает обратно читателю его или ее ненадежное отношение к тексту и, таким образом, повышает осознание ненадежности культурных предложений смысла. Таким образом, в своей вымышленной структуре Песочный человек ведет переговоры о вымышленной основе нормативно постулированной реальности и эстетики.В отсутствие авторитета, выступающего в роли гаранта, «противостояние безумия и разума» текст доводит до абсурда. Вместо этого история предполагает, что «относительно структуры суждения заблуждения ума находятся в отношении формальной аналогии с истинными суждениями».
Интенсивное колебание между реалистическими и фантастическими элементами, таким образом, показывает, насколько тесно переплетены эти два способа постижения мира. Следуя логике свидетельства, текст, таким образом, делает осязаемой хрупкость структур веры и тематизирует случайность парадигм истины, зависящих не более чем от нарратива или основанного на вере пакта «во имя» чего-то, что на самом деле есть. отсутствует — и это делается присутствующим благодаря соглашению о референциальной системе, такой как, например, одна из детских воспоминаний или психической патологии.
Таким образом, в контексте своего времени рассказу удалось указать на силы, которые пытались использовать эту структуру, это отсутствие: как член Неотложной комиссии по расследованию политического инакомыслия, Гофман испытал на себе «политическую инструментализацию закон», где ответственные за законность отвернулись от «прав свободы, разделения властей и правового государства» и стали преследовать студентов и либералов под предлогом «демагогических махинаций».
В то же время текст, на мой взгляд, раскрывается как яркий пример силы литературы, которая в то же время объясняет непреходящее значение текста . Песочный человек воспроизводит структуры trompe l’œil , которые составляют основу нормативного порядка культуры. Литература принимает участие в создании этой иллюзии и по этой причине может позволить проникнуть в фундаментальные структуры системы верований и, в конечном счете, в их случайность.Через свою собственную позицию по отношению к действию в тексте и самому тексту читатель постигает случайность истины и вымысла или, скорее, случайность авторитета, гарантирующего, что истина лежит в основе культуры.
В заключение, литература является частью тех эстетических средств, которые устанавливают и свидетельствуют о законных основаниях культуры и ее субъектов. Эта ссылка эффективна как культурная основа, экзистенциально зависящая от этих свидетельств.Только когда о нем свидетельствуют либо юридические, либо литературные тексты, либо законы и эстетические продукты, которые говорят от его имени и воспринимаются как таковые, ссылка достигает формы, от имени которой может быть вынесено суждение о вымысле или реальности, и во имя которого можно говорить правду о культурной системе. Однако именно в этом пункте становится видимой ненадежность, присущая всем культурным системам: та самая сущность, которая служит гарантом легитимности и истинности закона культуры, возводится благодаря этим эстетическим и юридическим средствам, фикциональности или подлинность которых он сам должен гарантировать.И, в конечном счете, обоснованность того, что считается истинным или вымышленным, что засвидетельствовано как подлинное или создано как вымысел, основывается, таким образом, на той же логике. И именно литература, как было показано, в силу своей способности инсценировать диалектику между бесформенностью и формой способна выявить логическую аналогию между вымыслом и истиной.
Эта закономерность была проиллюстрирована на примере рассказа Песочный человек . Его сверхъестественное воздействие на читателя демонстрирует способность литературы отменять закон или, по крайней мере, передавать физически ощутимое понимание случайности нормативного постулирования реальности и вымысла.
Позвольте мне одно короткое заключительное замечание, выходящее за рамки рассуждений о значении литературы вообще и этих литературных «топоров для замерзшего моря» во всех нас. Песочный человек кажется мне особенно важным для сегодняшнего дня из-за его сверхъестественного эффекта и возникающего в результате ощущения необходимости быть привязанным к порядку, который придает смысл. Во времена, когда действующие лица в областях, традиционно призванных воплощать истину и справедливость, таких как политика, право и искусство, действуют в соответствии с принципом «постправды» и представляют «альтернативные факты», мы можем видеть катастрофические последствия то, что Сеннетт называл превращением свидетелей в зрителей вслед за «падением публичного человека», тем яснее: утрата способности суждения, восприятия себя как активной силы в обществе, которую Сеннет приписывает упадку публичного человека. жизнь, ведущая к простому пассивному принятию того, что говорится, пишется и инсценируется как истинное, фактическое и нормативное.
Привязанность к фундаментальным ценностям западного культурного порядка кажется в настоящее время устаревшей. Инсценировка нового или, скорее, пугающе реакционного порядка ценностей, дискурса и даже истины часто принимается пассивно. В такое время все больше нужны «топоры» типа Э.Т.А. Текст Гофмана. Песочный человек следует рассматривать как призыв к каждому из нас задуматься о своей роли свидетелей, нашей способности свидетельствовать и подтверждать, или же задавать вопросы и повышать осведомленность об измерении несовершенного закона.
Это свидетельствование происходит в контексте размышлений о том, что отличает нас как читателей, наблюдателей и действующих лиц в нашей культуре, и особенно о том, как мы привязаны к определенному порядку ценностей и его эстетически и юридически оформленным основаниям. .
_Как цитировать
Катрин Беккер. «Юридический голос литературы: взгляд на связь литературы с нормативностью». On_Culture: Открытый журнал по изучению культуры 3 (2017).
Нормативный язык политика этика политика принципы | Социолингвистика
Языковая политика в новую глобальную эру ставит перед политиками серьезные этические проблемы. Как реальность английского языка как глобального языка должна влиять на нормативные соображения, лежащие в основе национальной языковой политики? Какие моральные аргументы оправдывают введение национальных языков в эпоху роста иммиграции и этнолингвистического разнообразия? Какова роль недоминантных сортов в глобализированном мире? Основываясь на появившемся понятии «нормативной языковой политики», эта книга предлагает интегрированную структуру для изучения таких вопросов, сочетая недавнюю нормативную работу по языку в политической теории и философии с эмпирически полученными знаниями в области социолингвистики и прикладной лингвистики.Случай Квебека формирует фон исследования, обеспечивая особенно яркую обстановку для исследования общих моральных проблем, с которыми сталкиваются современные государства, стремящиеся сохранить свою языковую идентичность, в неустранимом разнообразии мира, где все больше доминирует английский язык как глобальный лингва-франка.
‘Ли Оукс и Яэль Пелед написали книгу, которая меняет академический ландшафт в области языковой политики и планирования. Их анализ истории языковой политики в Квебеке проницателен и беспристрастен, раскрывая все сложности и элементы, которые должны учитываться политическими теоретиками, которые слишком часто исходят из абстрактных принципов и универсалий в ущерб роли и последствиям истории. и политика «на местах».Эта книга амбициозна в своих целях и выполняет то, что обещает; ее необходимо прочитать всем, кто хочет лучше понять, что поставлено на карту, когда в либеральных демократиях возникают разногласия, связанные с языком (языками), и как мы можем лучше оценить риски и преимущества различных подходов к разрешению этих разногласий». Томас Риченто, Университет Калгари
«Дискуссии о языковых правах, затрагивающие политическую теорию и социолингвистику, все еще редки. Эта книга представляет собой красноречивый и своевременный вклад, непосредственно направленный на устранение этого тревожного пробела.При этом Оукс и Пелед демонстрируют и иллюстрируют важность сильной междисциплинарной работы в изучении и рассмотрении языковых прав, а также их социальных, политических и политических последствий. Настоятельно рекомендуется.’ Стивен Мэй, Университет Окленда
«Очень ценное дополнение к литературе по языковой политике. Он предлагает новый и оригинальный взгляд на классический случай, связывая его с самыми последними и солидными исследованиями по затронутым нормативным вопросам ». Франсуа Грин, Université de Genève, Швейцария
«Эффективная языковая политика должна объединять результаты беспристрастных эмпирических исследований с более общими и межконтекстными взглядами политических философов.Эта книга представляет собой одну из первых устойчивых попыток найти здесь общие и взаимодополняющие основы».